— Подтвердите получение и целостность пакета.
Илья поставил подпись и поблагодарил курьера кивком, а когда за ним закрылась дверь, он несколько секунд просто смотрел на пакет.
Ершов запер кабинет. Опустил жалюзи. Отключил панораму. Все эти действия он совершал медленно, специально оттягивая неизбежное. Потом включил настольную лампу, вскрыл пластик и достал толстую папку из серого картона.
На обложке стояла машинописная надпись с русским переводом внизу:
ПРОЕКТ «КОВЧЕГ». ФАЗА 1: АДАПТАЦИЯ БИОМАССЫ.
Биомасса. Он несколько секунд смотрел на это слово.
Потом открыл первую страницу.
Чем дальше он читал, тем медленнее двигались его глаза. Не потому что было сложно, напротив, переведённый текст был написан с кристальной ясностью, без лишней воды.
«Рекомбинантные белки».
«Модификация генома in vivo».
«Акселерация эволюционных процессов в условиях замкнутой популяции».
Условия: контролируемое питание, ограниченное передвижение, устранение внешних стрессоров.
Он перевернул страницу.
Потом ещё одну.
Суть открылась просто, как дно колодца, в котором вся вода ушла. Теплицы Бушероса поставляли семена, обработанные особыми такими белками-маркерами, которым ещё не придумали обозначения в русском языке. При длительном употреблении эти белки перестраивали метаболизм на клеточном уровне. В третьем поколении ожидалась стабилизация признаков: повышенная регенерация, устойчивость к радиации, возможные проявления латентных способностей.
Илья опустил папку.
Медленно отодвинул тарелку от себя.
Потом снова взял папку.
В середине шли графики. Столбики смертности падали. Кривые «когнитивного потенциала» уходили вверх. В одной таблице — зеки Бушероса, рядом — контрольная группа из обычных шведов, название которой было замазано. Сравнение было не в пользу контрольной группы.
В конце папки лежали фотографии.
Он взял их в руки и не сразу понял, на кого смотрит. Потом узнал. Это были «выпускники». Те самые. Первая тысяча. Вот Сиплый — вор-рецидивист, которого Ершов помнил по личному делу, стоит на фоне аккуратного горного домика, обнимает красивую женщину, смеётся. Вот Косой — убийца, пять жертв — сидит в белом халате перед микроскопом. Смотрит в объектив спокойно, даже с какой-то важностью.
Они выглядели лучше обычных людей, здоровее, будто что-то лишнее из них вынули и заменили чем-то более чистым и не тронутым.
Под последней фотографией была приписка от руки, на шведском, с переводом:
«Эволюция требует жертв, Илья. Но посмотрите на результат».
Он положил снимки на стол. Лицом вниз.
Долго сидел неподвижно.
— Вижу я ваш результат, Руне, — пробормотал Илья.
Он поднялся, подошёл к окну, где вместо пейзажа висела тёмная панорама с отключённой проекцией. Он смотрел в чёрный прямоугольник, как в зеркало без отражения, и думал об одном: где-то в этом городе прямо сейчас повар мешает суп, агроном поливает томаты, медработник берёт кровь у зека и никто из них не знает, что конкретно он делает. Или знает, и это хуже всего.
Илья вернулся к столу. Открыл последний раздел папки.
«Протокол активации Ковчега. На случай апокалиптической угрозы».
Он читал медленно. Герметичное запечатывание объекта. Отключение внешних коммуникаций. Переход на полную автономию. Если снаружи всё погибнет, внутри останется обновлённая популяция с изменённым кодом, запасом семян и оборудованием. Новое человечество в запасном варианте. Аккуратное. Предсказуемое. Улучшенное.
Илья закрыл папку.
— Нина, — сказал он в коммутатор, — никого не впускать.
Он долго сидел с прямой спиной, глядя в стол. Потом медленно лёг лбом на папку. Лежал так минуту. Или десять. Он не считал.
Вот, значит, как. Не тюрьма. Не социальный эксперимент. Чашка Петри. А он — её крышка. Его дело следить, чтобы содержимое не расплескалось раньше времени. Вот он – его приговор: это кресло, этот город, эти люди, доверяющие ему свои жизни. А он-то, сопляк наивный, думал, что Менжинский ему честь оказал, пожалел его, спас от казни вместе с отцом…
Помилованием тут и не пахнет.
Странно, что мысль о побеге даже не возникла. Разумеется. Никто не выпустит его отсюда. А если он и сбежит, то исчезнуть на просторах страны сейчас не выйдет, не те времена.
«Обслуживающий персонал», вспомнил он голос Бенгтссона.
Он поднял голову. Посмотрел на фотографию Михаила на столе. На ней сыну было семь, он стоял у аквариума и прикладывал ладонь к стеклу. За стеклом медуза билась в стекло ровно в том месте, где его касался мальчик.