Михаил ел хлеб из этих теплиц с рождения.
Илья встал. Подошёл к шкафу. Достал стакан, налил воды из графина. Выпил. Поставил стакан. Подумал: вода тоже проходит через их фильтры. Потом подумал, что думать об этом нельзя, иначе нельзя будет вообще ничего: ни есть, ни пить, ни дышать.
Он вернулся к столу и открыл папку снова.
Нашёл раздел об отборе «выпускников». Читал внимательно, как читают приговор, не пропуская слова. Отбор шёл не по тяжести статьи и не по поведению. По состоянию здоровья. По определённым показателям крови, которые в бушеросских картах проходили как «плановая биохимия». Это значило, что отбор шёл здесь, в зоне, нет, до неё, в медцентре. Значит, Ермолаев знал. Или не знал. Или знал частично. Ершов вспомнил, как доктор принимал «заболевшего» шведа во время визита делегации. Как уводил его в медцентр. Как после этого тот «болезненный» гость прекрасно добрался до дома Ильи на собственных ногах.
Он закрыл папку. Снова открыл. Закрыл.
Нет. Не сейчас. Сейчас нельзя. Если он начнёт тянуть эту нить, она поведёт его в такие глубины, из которых ни один человек не возвращается прежним. А город не может позволить себе городничего, который разваливается на части в своём кабинете.
Он собрал документы и убрал в шкаф, чтобы показать Совету. После чего офицеры — все, как один — станут завидовать вчерашним рецидивистам, и сойдутся в одном: никогда Россия не будет такой милосердной, как их западные кураторы.
Потом сел. Поставил локти на стол. Сцепил руки.
Илья грустно усмехнулся самому себе.
Потом достал чистый лист. Взял ручку. И написал в самом верху одно слово: Михаилу.
Глава 10
Впрочем, рутина городничего никак не сказывалась на горожанах, они продолжали обживаться, влюбляться и размножаться с той же верой в завтрашний день, с коей жители Москвы верили в центральный тезис партсобрания. И больше всего они ценили праздники. Новый год отмечался с размахом, с хороводами и ритуальными плясками вокруг живой елки из теплица. Николич с бородой и дочь Жукова в наряде снегурочки разбрасывали сладости, как конфетти. Нина и Жан сочиняли сценки и конкурсы.
В эту ночь стирались всякие социальные границы, и офицер Десятки мог пить игристое, притулившись головой к плечу работяги из теплиц. Кто никогда не буйствовал и не напивался, так это городничий. Во все времена Ершов скромно открывал вечер и удалялся в коттедж.
Никто не замечал, как из речи исчезали “извольте-с” и “прелестно-с”. Госпиталь плавно становился медцентром. Люди переставали креститься при удивлении. А новый вид любви и преданности городничему мягким ковром покрывала сердца людей. Как спонтанная флора в заброшенной ванной комнате: никто не засевал, но все цвело. Наверное, план Черноморцева по обожествлению лидера сработал на все сто. До куплетов “Боже, Илью храни” не дошло, но Мирон чувствовал, что и к этому они чрезвычайно близки. Этого он и добивался!
Каким-то непостижимым способом Илья умел быть родным сразу для всех: от грудничков до стариков в “Зените”, от больных до здоровых. Всем находилась работа, всем находилось применение. Ну, может, на их мнение влиял Момент Устава.
Немного.
Чуть-чуть.
Только утром и вечером.
Разумеется, были и те, кому на фоне инноваций общего ландшафта не хватало чего-то простого. Некоторым хотелось если не к морю, то к речке. Если не грибы пособирать, то хотя бы погулять по лесу. Если не на площадь выйти, то хотя бы из окна на нее поглазеть. Но все это высказывалось только глазами, потому что рот уже принадлежал системе.
Тем не менее, каким бы строгим ни был режим с угрозами камеры пыток, народ и без этого прекрасно различал “что такое хорошо, а что такое плохо”. То есть в Бушеросе не существовало понятия, мол, если не запрещено Уставом, значит позволено. Мораль и культура не была для них пустым звоном.
Постепенно город начал обрастать своими повадками. Черный чай здесь не пили. Его аромат напоминал о железной тюремной кружке, потертой, но недавно замененной согласно графику утилизации. Считалось, что чай — напиток спецконтингента, тех, кого система не растворила в себе полностью, но до конца жизни оставила в виде назойливых прожорливых насекомых.
Зато настоящий зеленый чай с китайской маркировкой считался напитком просвещенного бушеросца. На официальных встречах подавали исключительно чистый зеленый чай без примесей, как символ ясности мысли и сдержанности намерений.
Оазисы покоя с мягкими креслами заменили церковь. Тут молились не Богу, а покою. Не на коленях, а на шезлонгах с бокалом ягодного чая со льдом.