Новости по радио звучали с той равнодушной торжественностью, с которой диктор читал некрологи на императорских похоронах. “Провал плана Барбаросса. Разгром под Москвой”. Все это должно было принести облегчение городничему, но Ершов только крепче сжал зубы. Его личная вселенная, где была нежно взлелеяна тревога о бункере, снова вздрогнула.
“Сейчас Германия теряет силы”, думал он, глядя на то, как в аквариуме сонный Николич лениво тычет пальцем в стекло. “Как никогда врагу нужна поддержка. Ракета из бункера… Конечно! Идеальный инструмент для удара по столице”. Эти мысли могли бы быть абсурдными, но Илья находил в них странную внутреннюю логику. И он должен сделать все, чтобы страна не угодила в эту ловушку.
Он закрыл дом. Теперь он запоминал лица прохожих. Не специально. Само получалось. Кто и когда проходил мимо окон. Кто задержался у забора на лишние десять секунд. Кто дважды за день появился возле теплиц. К вечеру эти наблюдения превращались в бессмысленные цепочки, но выбросить их из головы Илья уже не мог.
Он приказал Николичам — двум братьям-водолазам с лицами, как у персонажей с советских пропагандистских плакатов — дежурить круглосуточно, следя за обстановкой вокруг дома через стекло аквариумов. Он выставил охрану на крыльцо, поставил три замка на кабинет, проверял двери по пять раз за ночь и, честно говоря, сам уже не понимал, чего он больше боится: вторжения извне или того, что собственный страх когда-нибудь пустит корни и начнет бесконтрольно шептать на ухо о неизбежности лечения в психдиспансере. Иногда он возвращался проверить замок уже через минуту после проверки. Разумеется, дверь была заперта. Но облегчение длилось недолго. Через четверть часа мысль возвращалась снова.
Варианты развития событий крутились в его голове, как картинки на неисправном кинопроекторе. Что, если тот самый агент с оружием проберется к бункеру через чердак? Или, скажем, дождется пересменки Николичей? Может, какой-нибудь старый знакомый зайдет на чашку чая и оставит за его плечом короткий металлический хлопок, а после уйдет так же тихо, как пришел? А вдруг в доме есть тайные ходы, о которых он даже не подозревает?
Заразная мысль разъедала остатки самоконтроля: “Немцам ведь срочно нужно ударить по Москве. А ракеты ведь принадлежат именно им. Да и Швеция помогает фюреру всеми силами, хоть официально не участвует. Поставляет оружие. Так чего им стоит…?”. Дальше Илья не хотел думать.
Сон становился формальностью. Несколько раз он просыпался с полной уверенностью, что слышал шаги на втором этаже. Тогда он поднимался с револьвером и обходил комнаты одну за другой. Никого не находил. Но это не успокаивало. Значит, агент просто успел уйти. Ночами он ворочался, глядя в темный потолок, где угадывалась морда какого-то зверя, готового прыгнуть на беззащитного Илью. Каждый новый день приносил одно то же чувство, что под кроватью кто-то есть.
И никто не был способен помочь Ершову, никто не мог вытащить его из водоворота подозрений и ежесекундных ожиданий уничтожения России. Психологическая служба во главе с Орловым работала идеально. Главный психолог профессионально и безболезненно вскрывал самое нутро зеков, кропотливо вычищая гной их жалких откровений. Он с легкостью полета бабочки мог бы помочь и городничему.
Вот только сам Илья не мог позволить себе обратиться к специалисту. Тогда стена его безукоризненного авторитета, на которую опираются все жители без исключения, даст трещину, и сквозь нее станут просачиваться промозглые сквозняки сомнений. Сомнений в его твердой руке и здравом рассудке.
А он — власть! Он — бог! Он не может страдать людскими ментальными недугами. Другое дело, что Орлов никогда бы не предал Ершова, но городничего в тот момент окружали “только враги”, и он не мог доверять вообще никому. Он — центр. Он — империя. И если он пошатнется, вместе с ним и его мир сойдет с привычной оси.
В тот самый момент, когда он откроется кому-то постороннему, его отбросит на обочину власти с формулировкой “по состоянию здоровья”. Это прописано в Уставе. Он лично это прописал. А впереди еще годы управления. И нельзя, чтобы эта стена в итоге не устояла, и к власти пришел кто-то еще, кроме Михаила.
К Мирону он тоже боялся прийти с вопросами, все еще опасаясь его принадлежности к секретной службе шведов. И ракета в бункере, которая, по его логике, должна была стать апокалиптическим триумфом немецкой агентуры, пританцовывая, перекочевала из мира гипотез в мир внутренних квинтэссенций городничего.
Не упорядочивало Илью и то, что почти каждый день он стал наставлять сына. Боялся, что его вот-вот устранят. Боялся безумия. Илья выкладывал перед Михаилом все папки, рассказывал все тонкости, знакомил с бункером.