Михаил наблюдал за этим, не двигаясь. А потом, едва слышно, произнес:
— Спасибо, пап.
Письмо было написано еще год назад, в приступе паранойи, будто городничий заранее знал, чем все закончится. Будто понимал, что количество темных волосинок на голове — отведенные ему месяцы. Но теперь он был полностью седым.
Суть неурядиц со шведами, схема открытия бункера, странная химия взаимодействия со столичной властью и прочие непротокольные рекомендации, вот что передавал Илья своему сыну в том письме. Завещание, суть которого сводилась к двум простым пунктам: “Держать рот на замке” и “Полагаться на Мирона”. И внизу были приписаны предложения с восклицательным знаком в начале, как призыв к особому вниманию. “Помни, городничий управляет городом, как субъектом. А обществом управляет Момент Устава. Помогают и новости извне, но там все фильтрует Исаев. Присматривай за ним. Знаешь, сам не ожидал, но… горожане оказались более ведомыми, чем мы с Мироном думали в начале.”
Не обошлось и без философской составляющей. И заключалась она в одном вопросе: что важнее — соблюсти Устав или спасти жизнь человека? Там же шло сбивчивое объяснение, где Илья превозносил Устав. Но чем плотнее прижимала его к себе старуха с косой, тем больше он сомневался. И признавал это в последних строках. Он прощался…
В сорок два Илья Петрович Ершов оставил после себя совершенную систему управления: такую, которая не требовала ни доработок, ни ремонта.
***
Бушерос не предусматривал церемоний прощания. Это не прописывалось в Уставе. Лишние эмоции могли нарушить безупречный ритм, а уныние фактически подпадало под административное нарушение, придуманное Мальковским. Но ничто не мешало Мирону и Нине вечером, тихо, без слов, помянуть Илью. И дать волю слезам, которые в этом городе существовать не должны.
Утром же в Моменте Устава Мирон бодро сообщит о смене руководства и вселит в горожан всю ту же бетонную и непоколебимую веру в будущее.
И все же что-то изменилось.
В городе чувствовалось незримое смятение, проникающее в стены, в воздух, в паузы между словами. Люди начали спорить. В школах, на производствах, за ужином. Причины были ничтожными, но злость вспыхивала легко, будто кто-то незаметно увеличил уровень кислорода в системе.
Никто не задавался вопросом, почему.
Никто не хотел задаваться этим вопросом.
Совет Десяти, если и замечал одно из десяти таких происшествий, списывал это на “психологические последствия жизни под землей”.
Что ж. Доля правды в этом была.
В отчетах Мальковского же все так же высокопарно подавалась информация о равенстве и всеобщем согласии в городе, что в корне противоречило действительности.
К примеру, последней темой неурядиц горожан стало опустевшее кресло в штабе. Да, городничий оставил пост, и его должен принять сын Ильи. Но вот в чем загвоздка: восемнадцать Михаилу исполнится только через полгода. А значит…
— …А значит, Черноморцев будет рулить. И все тут. Он же зам…, — поговаривали в семьях простых горожан, завершая все ссоры.
— …А значит, настало время смены власти. В Уставе четко прописано смена власти Советом Десяти в случае смерти городничего и отсутствия наследника, — потирали руки некоторые офицеры Десятки, примеряясь к креслу.
И уже через два дня Николич настойчиво стучал в дверь особняка Черноморцевых. В это время на улице было людно: смена закончилась, рабочие разбредались по домам, прохладный воздух подземного города был наполнен голосами и гулкими шагами. Тем лучше. Значит, не только Горан заметил, что происходит у ворот дома Мальковского.
Дверь отворил Мирон. В домашнем халате, с лицом, помятым от слез, офицер выглядел лет на семь старше.
— Любаш? Что-то случилось?
Николич неловко переминался с ноги на ногу:
— Думаю, там… там что-то происходит…, — он кивнул в сторону соседнего дома, будто надеялся, что тот сам уже все понял. — Почти все офицеры Совета собрались у оперативника. Мне сын рассказал, он мальков собирал в аквариуме. Горан не обратил бы внимания, но… сами понимаете… Такое дело…
Он говорил ровно, но в голосе звучала догадка, которую скрыть было невозможно.
— Все правильно, Любаш. Все правильно. Проходи, кофе попьем, — отозвался Мирон. В голосе его было слишком много спокойствия. Напоказ.
Когда гость ушел, Черноморцев сел, сцепил пальцы в замок и закрыл глаза.