Нужно что-то делать…
Если он сейчас, в этот самый момент ворвется к Мальковскому, то да, он сорвет их замысел. Но разве же они в нем сознаются? Собравшиеся улыбнутся ему, предложат кофе, сделают вид, что обсуждают погоду или новый отлов рыбы, и наутро будут продолжать улыбаться.
Если же он ничего не предпримет, утром город проснется с новой властью.
Мирон вскочил так резко, что стул громко проехал ножками по полу. Нет! Этого он допустить не мог.
“Падаль самонадеянная!”
Он почти бегом отправился в коттедж Ершовых.
— Я ни на секунду не сомневаюсь, что они готовят нового городничего, — слова Мирона нарушили траурную тишину гостиной.
— Что же нам делать, Мирон? — тихо спросила Нина.
Медленно зарождалась паника, и рваные фразы срывались с языка. Женщина почти бормотала:
— Как же…? Как мы теперь…?
— Я не знаю, Нина. Я даже не представляю! Если этот глист проникнет в кабинет Ильи, его оттуда не вытравишь!
— …И Мише кресло он не отдаст…, — дополнила Нина.
— А я о чем толкую! — выкрикнул он.
— Тише. Миша только что уснул. Первый раз после...
— Что случилось? — юноша, вылитый отец, торопливо бежал вниз по лестнице. — Мама, почему ты плачешь? Дядь Мирон, может вы объясните?
— Нечего объяснять, Миша. Завтра готовьтесь выезжать из коттеджа! Завтра Бушерос будет встречать нового городничего…!
— Уже?!
— Да, уже! Вся Десятка, кроме Ермолаева, заседает сейчас у Мальковского. Решают, как бы ему занять твое кресло.
— Дядь Мирон, может, они просто собрались… чаю попить… не знаю. Неужто в их головах только заговоры? Два дня прошло всего, — немного бледный Михаил стоял у стула матери. — Может, вы преувеличиваете?
— Миша, да пойми, это не просто решение насущных вопросов. Они готовы сместить Ершовых. Вообще. Смена власти! Переворот. Понимаешь?
— Не-ет, — немного нахмурился юноша. — Это просто невозможно. Это…
Юноша чувствовал, как внутри поднимается горячий неуправляемый гнев, готовый сорваться с цепи. Михаил не умел, да и не хотел сдерживаться. Он не знал иного языка, кроме того, что был пропитан решимостью и упорством, почти грубостью.
Во время становления своей личности он избежал внутреннего слома, как его отец когда-то, колеблясь между “красными” и “белыми”. Он избежал тяжелого и сознательного отказа от Бога во имя баланса в городе. Нет. Он рос отдельным видом, отдельной властью — единоличной и неоспоримой.
Михаил Ершов не был просто одним из жителей Бушероса. С самого рождения весь город, словно выверенная до миллиметра театральная декорация, существовал только для него. Образовательные программы, культурные инициативы, научные исследования — все это вращалось вокруг Михаила, словно он был центром черной дыры, притягивающим энергию окружающего мира. Других детей просто не было.
Позже, когда в городе появилась другая ребятня, разрыв между ними и Михаилом оказался непреодолимым, как между первым человеком в космосе и толпой наблюдателей. Они могли быть дружелюбными, шумными, даже нахальными, но в глазах Михаила оставались чужаками. Он не искал их дружбы, и они не искали его. Их всех разделяла одна неоспоримая истина: Михаил не просто мальчишка. Он был наследником архитектора этого пространства, созданного для него одного. Он удостоился их уважения по праву рождения, с пеленок.
Но офицеры нынешнего Совета были приезжими, такими же, как и сам Илья когда-то, и они были заражены манией величия и искренне считали, что им кто-то что-то должен. Потому что они “слишком много сделали для города”, они — неприкосновенная элита. Михаил терпеть их не мог. Особенно на контрасте с их детьми.
Дети, рожденные в городе — сверстники Михаила — не видели лучше места, чем Бушерос. Не хотели другой власти, кроме той, что есть. Они всеми силами постигали знания, что давала школа Бушероса и неустанно стремились служить разуму, пополняла штат учёных-исследователей в лабораториях Яковлева. Они обожали “принца Михаила”, и не видели главой города никого другого. Это Мальковские плохие, с их вечной охотой за людьми. А Ершовы хорошие. И никому невдомек, что все аресты производятся именно с санкции городничего.
Отцу Михаил ничего не говорил. Он был твердо уверен, что через пять лет, когда в Совете дети сменят родителей, Бушерос обретет, наконец, команду грамотных управленцев, а не пустоголовых прихлебателей. Михаил превозносил отца, но его терпение в отношении Десятки всегда вызывало в нем непонимание, почти раздражение. Да, без команды обойтись сложно, но ее нужно если не менять, то воспитывать, если она способна только на то, чтобы прибирать к рукам все, что плохо лежит! В том числе и кресло Бушероса!