Платформа продолжала свое бесшумное шествие. Легкое головокружение нахлынуло на Илью, когда под ногами задрожала металлическая решетка. Словно земля пыталась выбить почву из-под его ног, заставляя сердце сбиваться с ритма и окуная его в сумасшедшую какофонию страха и смутного восторга.
И все же где-то в груди зажглась робкая, почти болезненная надежда. “Что если Менжинский говорит правду?”. Эта мысль была нелепой, как мальчишеская мечта, но она крепко вцепилась в сознание, не давая утонуть в панике.
— Не теряйтесь, товарищ Ершов, мы приближаемся к земле! — раздался голос Менжинского, спокойный и невозмутимый.
Фраза прозвучала с официальным пафосом, но странно, почти абсурдно, особенно если учесть, что земля была не только под ними, но и над головой. Следуя мысли, Илья невольно поднял взгляд вверх. Мужчина ощутил легкую потерю равновесия, будто мозг не успевал перестроиться под новое бытие. Все, что казалось нормой, сейчас переворачивалось вверх тормашками.
Сбивала с толку и то, что Менжинский оставался непоколебим, словно все это — дело обыденное. В его безмятежной улыбке не было ни капли подвоха, ни малейшего намека на скрытую цель. Только вежливость. Только тепло. Только тот сорт уверенности, с которым обычно выносят приговор.
И вот в этот момент до Ершова начало медленно, как через вату, доходить: его, пожалуй, и правда привезли на экскурсию. Как и обещали. Без кавычек, без капкана, без таинственного последнего пункта повестки дня. Никакого заговора. Никакой ловушки. Никто не собирался убивать его, топить в подвале или подменять на более дисциплинированную копию.
Это открытие обрушилось на него, как горячая волна глупой радости. Он останется жив. Просто жив. Будто кто-то сверху, с равнодушием небесной канцелярии, ткнул в графу “оставить”.
Сдержать нахлынувший восторг было почти невозможно, и чтобы не заулыбаться, как идиот на первом сеансе гипноза, Илья звучно и с усилием прочистил горло, будто возвращал себе голос, утерянный в приступах страха. Нет, это не был триумф. Не было фанфар, внутреннего парада и осознания победы. Это было куда проще и куда важнее. Он понял просто, что пока еще не списан. Он проходит.
А значит, теперь начинается самое трудное: соответствовать. Не выделяться, но и не теряться. Держать ровную амплитуду. Быть полезным, незаметным, предсказуемым, но с огоньком. И в голове уже начали тихо простукиваться первые мысли о будущем: аккуратные, как шаги на мозаичном полу, который в любой момент может провалиться.
Все ниже спускался механизм, все выше становились окружающие здания. Секунда за секундой он будто опускался на дно города, и все больше утопал в нем. Но уже без страха. Без опаски. Без оглядки.
Наконец, земля.
Вячеслав, крепко подхватив Илью под локоть, решительно повел, почти потащил его за ворота.
— Мне нужно, чтобы вы увидели один из наших... наших цехов. Тогда последующий осмотр пройдёт у вас через призму этого… процесса.
***
ЖКХ Рыбакова работало, как часы. В городе было всего четыре улицы и академгородок, и за каждой из них присматривало свое подразделение. Город комфорта, город безупречного сервиса, где жителям запрещено иметь в доме отвертки и молотки. Именно отдел Рыбакова пользовался здесь ежеминутным спросом.
Просьбы горожан выполнялись практически сразу же, если на складе имелось все необходимое. Рыбаков не мог отказать по причине нехватки рабочих рук, в этом случае он сам брал дрель, вантуз, плоскогубцы и шел выполнять заявку.
Но сегодня…
Сегодня Александр полностью отключился от внешнего мира. Настало его время. Третий час пила скрежетала, словно просила о пощаде. Хрящ трупа сдался первым и дал трещину, как засохшая роговица. Затем пошла грудина. Кость поддалась с сухим треском, словно кто-то раздавил в кулаке грецкий орех. Рыбаков склонился ниже. Лицо под маской уже давно вспотело, но он не замечал, уносясь прочь от мира на своей волне.
— А ты, стало быть, с инфекцией…, — пробормотал он, аккуратно поддевая печень. — Извиняй, друг. По протоколу на органы ты не годишься. Поэтому в твоем случае только расчленение. Чтобы в печи ты сгорел без остатка и твой пепел не повредил растения своими болячками. И органы мы твои вытащим и растворим в кислоте, — нашептывал он, осматривая распухший желудок. — Так. Налицо ускоренная ферментация. Точно инфицированный.
На докторе с пилой в руке был защитный комбинезон, облитый кровью. На столе перед ним лежал бывший человек. Вернее, то, что от него осталось. В воздухе висел сырой и теплый запах внутренностей. Ему приходилось держать органы аккуратно, чтобы они не выскользнули, как мешок со слизью.