Комбинезон запотел изнутри. На лбу чесалось, но почесать было нельзя: перчатки были в крови и желчи. И он уже готов был вызвать ассистента. Но именно в этот момент дверь за его спиной щелкнула:
— Александр Ильич?
— Вячеслав Рудольфович, — проговорил врач, разворачиваясь от стола. — Рад видеть.
— Хочу представить вам кандидата, — указал офицер на позеленевшего Ершова.
— О! Рад встрече! Добро пожаловать в Переработку. Пройдемте к конвейеру.
Все трое вышли из комнаты и прошли по коридору в сторону шума.
— Существование канализационных стоков, равно как и кладбища, здесь не предполагается, — пояснял Рыбаков. — Все отходы жизнедеятельности и трупы сразу перерабатываются или в техническую воду для полива растений, или в удобрения для их роста.
Из навесного шкафчика у сплошной металлической двери Александр достал две маски и протянул их офицерам.
— Добро пожаловать в моё царство! — отворил он дверь ключом, что болтался на его портупее.
Эта фраза была последней, которую Рыбаков произнес спокойно. Илья странно икнул и все вошли в рабочий сектор, где трудились несколько заключённых таких же масках и в робе.
— Когда здесь тихо, все сваливается в распределительную воронку! С таким аппетитным жирным хлюпаньем, — с улыбкой прокричал Рыбаков и указал на огромный резервуар почти под потолком. — Затем всё уходит в дробилку, а дальше всё превращается в разноцветный мусорный поток, — вещал Рыбаков с ледяным спокойствием, скользнув глазами по притихшим офицерам.
Он не говорил с горечью или возмущением, наоборот, его тон был повествующим, как у художника, описывающего свой шедевр.
— Тела умерших, пищевые отходы, сломанные механизмы, грязь из канализаций — все это нещадно перемалывается. И когда смесь достигает однородности, она расходится по лентам, которые несут эту ароматную жижу к печам.
— Высокие технологии! — восхитился Менжинский.
Илья неопределённо кивнул, бледнея на глазах.
Последующий осмотр объекта занял семь часов, хотя время, казалось, внутри подземных коридоров текло не по Гринвичу, а по какому-то иному расписанию, утвержденному на высшем уровне без согласования с физикой. Все это время Менжинский рассказывал. Не просто рассказывал, а повествовал: плавно, точно, с неожиданной откровенностью, которую в других обстоятельствах можно было бы принять за разглашение государственной тайны.
Восприятие давалось Ершову нелегко, особенно после впечатляющих картин Переработки, и в голове начал выстраиваться другой слой истории, уже подземной.
— В годы Октябрьской революции перед правительством молодого СССР стояла сверхзадача: разместить колоссальное количество заключенных. Существующих тюрем, даже с добросовестно пристроенными бараками, в Союзе явно не хватало. А возводить новые было негде, к тому моменту власть установилась не на всей территории России, а в Средней Азии народ вообще кочевал и не умел читать, и вместо закона у них была только традиция.
Сейчас они находились на глубине, в царстве бетона и бакелита, но воздух был свежим, и пах лесом, хвойным лесом! Илья жадно хватал его и не мог надышаться. Наверху уже не было такого воздуха. В 1926-м там остался прошедший век с гниющими в подвалах трупами, с гарью, с утратой. А здесь тела просто утилизируют. Самое мерзкое заключалось даже не в увиденном процессе: не в крови, не в костях, не в телах, которые с хрустом превращаются в сырьё. Самое мерзкое заключалось в другом: всё работало без лишней суеты, без истерик, без оплакивания. Машина была чудовищной. Идеальной, но чудовищной.
И где-то глубоко внутри Илья поймал себя на постыдном восхищении.
— К тому же, разброс социальной принадлежности ЗК был огромен, и на сортировку спецконтингента просто не хватало ни кадров, ни времени. За решетку попадали как люди с самыми низменными помыслами: грабители, убийцы, насильники, так и оставшиеся неуемные патриоты России дворянских фамилий, так называемые “предатели родины”. — Менжинский скользнул взглядом по Ершову. Сейчас он говорил именно о его семье и о подобных несогласных. — Я не зря показал вам Переработку, товарищ Ершов. Здесь нет места соплям и романтике. Вы должны это понять ещё на нынешнем этапе.
Внезапно повисла тишина, и история Менжинского осталась недосказанной. Впрочем, остальное Илья и сам знал. Пока Революция пьяной прачкой неслась по стране верхом на гипотетическом жеребце народного гнева неслась по стране безумным галопом, невоенные потери множились с невероятной скоростью. Десятки тысяч стирались, исчезали как люди, так и их биографии, воспоминания, родственники. И списать их на “суды военного времени” уже нельзя было.