Особенно остро это почувствовалось после незаконной казни последнего Императора, того символа, который вроде бы уже никому не был нужен, но все равно в смерти своей обернулся вопросом. Причем вопросом громким, тяжелым и неудобным, как белый лакированный рояль посреди шествия коммунистического безумия.
Народ, который еще не до конца сварился в идеологическом бульоне, но уже знал вкус и силу толпы, знал ее запах, начал спрашивать. Не слишком громко, не в полный голос, но с той опасной интонацией, в которой слышится: а вдруг и нас тоже?
Ответов не было.
Ответы искали. Писали. Согласовывали. Подгоняли под лекала революционной морали. Но всякий раз получался не текст, а жеваный обрывок вины, который нельзя было ни предъявить, ни проглотить. Потому что настоящего обоснования не было. Людей просто казнили. Без нужды. Без логики. Без церемоний.
Менжинский говорил спокойно, почти оправдываясь, мол камеры забивались плотнее, чем сельдь в бочке. Эпидемии и бунты висели над страной. Власть была на грани. И тогда родилась идея подземной тюрьмы для всей «бушующей России». Так называли не страну, а живую, грязную, непонятную толпу заключенных, в равной степени виновных и ни в чем не повинных.
— И все это оставалось праздными разговорами, не внушающими доверия, пока из Европы нам не прислали действительную техническую документацию будущей зоны особого назначения. На её создание коллеги из Европы затратили всего год. Точнее не на создание, а на адаптацию к российским условиям, потому как изначально документацию клепали под далекую и теплую Австралию.
Илья добавил про себя: «Подозреваю, что для Европы предложение, внезапно поступившее от Ульянова, всплыло как спасательный круг. И главное вовремя. Всё-таки экономия значительная. Сотрудничество оказалось по-своему изящным. Все остались при деле, и даже история, скорее всего, одобрительно кивнула. Так у них и родилась сделка, в которой каждый думал, что использует другого. И, возможно, каждый был прав…»
— Когда же Швеция выделила первые средства и прислала своих контролеров, работа закипела, забурлила, неизбежно доводя процесс до абсурда, а рабочих — до полусмерти, — с некоторым пренебрежением повествовал его оппонент.
Илья мало знал об этом, но с детства помнил о какой-то стройке, которая с самого начала была покрыта завесой тайн и сплетен.
— В здешний медцентр, предназначенный для руководства тюрьмы, завозились новаторские приборы, только-только прошедшие все испытания и допущенные к применению в элитных клиниках Европы. И то не во всех.
Илья и Вячеслав к этому времени уже вошли в ворота и проходили по женской части зоны, и гость слушал вполуха. Его больше интересовали меры безопасности в одиночных камерах. Поразительно, от админгородка они опустились под землю еще на пять уровней, а перепада температуры он даже не почувствовал.
Ничего не упустили шведы! Все для человека! Ершов ненавидел всё, что стояло за этим городом. Ненавидел идею, из-за которого он возник. Ненавидел людей, построивших его. Ненавидел знамёна, под которыми они шли.
Но сам город…
Город был прекрасен. И ему это показалось кощунством. Всё равно что увидеть красоту во вражеской форме.
— Но бесспорным преимуществом этого уникального, но все-таки режимного, объекта считается один единственный въезд и выезд, что полностью исключает возможность не только побега, но и проникновения наружу другого персонала, в том числе и шпионов.
Они вошли в подъемный механизм, чтобы обратно вознестись к воротам, так думал Илья.
— Постепенно условное название “Бушующая Россия” стало официальным, и на секретных картах город так и обозначался — Бушующая Россия. В народе же, а позже и в бумагах, его сократили и назвали Бушеросом.
Не упомянул Менжинский одного: открытие отметили в Кремле, без излишеств, но со вкусом, как положено в тех случаях, когда на свет появляется что-то грандиозное и одновременно секретное. Оркестр играл бодро, будто сопровождая не строительство лагеря, а запуск новой эры. В каком-то смысле так и было. Советским инженерам же, имевшим честь лицезреть чертежи и подписывать бумаги, насыщенные чернилами утопии, вручили глянцевые государственные награды.
Правда, вскоре после церемонии всех награжденных, а заодно их семьи, соседей по лестничной клетке и домашних котов, если таковые имелись, направили на предприятия Дальнего Севера. Там воздух был свежий, горизонт широкий, а текучесть кадров решалась сама собой.