Некоторые из них действительно построили нечто полезное. Остальные стали удобрением для вечной мерзлоты. В принципе, и то, и другое считалось вкладом в будущее. И никто не возражал. Потому что глянец с наград еще не стерся. А значит, все было сделано правильно.
Илья слушал и не мог не конфузиться. Все время подпольной борьбы они, как представители “белых”, думали лишь об одном: свержение большевиков. И их скромные бюджеты едва позволяли вести эту непрерывную борьбу. В то время как “красные” осваивали суммы поистине невероятные. И эти цифры даже сейчас высмеивали Илью и считали белогвардейцев лишь досадными жужжащими мухами перед глазами колоссов. Мухами, которые сами вымрут с началом холодов.
Именно в этот момент Илья осознал, что шансов у них не было изначально. И борьбу с “красными” нужно было начинать еще с “Кровавого воскресенья”. И не просто борьбу, Империя должна была зачистить их всех до последнего, даже самого мелкого члена этих подпольных заводских ячеек.
Но… время упущено. Ему бы предупредить своих…
Да только вопреки раскаянию, Ершов ощущал себя заново родившимся ребенком, и слушал он Менжинского очень внимательно. Даже слишком. До самых последних слов Вячеслав излагал столь увлекательно, что в итоге у собеседника не осталось сомнений, что он вытянул самый счастливый билет, который только мог выпасть ему в этой жизни. Во всяком случае, он останется живым после этого путешествия!
Но та ответственность, которая возлегла на Ершова с этой экскурсией — да это и не экскурсия вовсе, а, можно сказать, посвящение — снова сдавила ребра. Они выбрались из зоны и теперь приближались к большому двухэтажному зданию в админгородке.
— Проходите, — Менжинский пропускал Ершова вперед, — нас уже заждались! Наш зал на первом этаже.
В офицерской столовой, своей обстановкой напоминающей приличную ресторацию времен Империи, солдаты приготовили праздничный обед для гостей: первое, второе и компот. И Ершов, успокоенный своим действительным назначением, успокоил себя еще и калориями, хоть его и поташнивало от всего услышанного.
— Моя супруга прекрасно готовит, — заметил Илья, чтобы разрядить гнетущую обстановку.
— Вот как? А разве при ней не было обслуги? Она из пролетариев?
— Как можно? — возмутился вдруг Илья, но осекся. — Простите…
— Не извиняйтесь. Так как она постигла кулинарию?
— Просто желание. Теперь планирует собрать группу небезразличных дам и преподавать.
— Похвально, — Менжинский как-то косо улыбнулся.
Не мог же он прямо сообщить, что Илья больше не выйдет отсюда. И что по правилам проживания пища будет готовиться только в этой самой столовой, поэтому ни о какой готовке речи быть не может. Это в том случае если Ершов согласится остаться.
Трапеза продолжилась в полном молчании. Наблюдая удивительные сменяющиеся панорамы на стене, стилизованной под гигантские окна, Илья успел полюбоваться горным пейзажем, морской гладью с одиноким парусом, и густой лесной чащей.
Но в этой же задумчивости внезапно родился ответ, откуда взялась недавняя откровенность Менжинского. Он понял вдруг, что тот вел повествование не просто грамотно, а с некоторой степенью заученности даже, как если бы все эти фразы в определенной последовательности произносились им не раз, и не два.
“Он говорил слишком уверенно. Будто не меня, а себя убеждал в идеальности этого подземелья”, пронеслось у Ильи.
Из этого он сделал вывод, что является, наверняка, не первым, кому предлагалась и эта должность, и эта увлекательная экскурсия. И не единственным, кого Менжинский с той же доброй улыбкой посвящал во все тонкости бытия Бушероса. Имевшие же глупость отказать, офицеры, скорее всего, обрели вечный покой здесь же, на транспортёрной ленте Переработки.
От страшной мысли, что в случае отказа его тоже пристрелят, мужчина поперхнулся компотом, и его снова начало мутить.
Столовую они покидали, когда за окном простиралось цветущее поле.
— Итак, могу я заручиться вашим официальным согласием? — немного опустив подбородок, будто заранее рассчитывая на положительный ответ, спросил Вячеслав, стоя у подножия эскалатора в том же месте, где Илья сделал первый шаг на землю Бушероса.
Он знал: если ответит “нет”, не доживет до следующего рассвета. И он во всех красках представил себя фаршем в цехцу Рыбакова. Но “да” означало другое: он отдаст ключ от своей совести. Да, пусть и ради жизни. Но что будет с этой жизнью?
Ворот рубашки вдруг ощутимо сдавил горло молодого мужчины. Лицо его оставалось непроницаемым, и только капелька пота предательски стекала по виску из-под фуражки. Он хотел отказаться. Уже почти открыл рот. И вдруг увидел спокойные глаза Менжинского. Глаза человека, который знает ответ заранее. И Илья понял, что это вовсе не слова застряли в горле, он сам не дал им выйти наружу.