Он ждал её в зале — огромном, как храм, но лишённом души. Стены увешаны зеркалами, в которых множилось его отражение, превращая его в армию холодных глаз.
— А вот и моя пташка, — протянул он, вставая. — Вижу, ты решила быть послушной. Это радует.
Айрис стояла прямо, несмотря на дрожь в коленях.
— Что тебе нужно?
— О, всего лишь твоё послушание, — он подошёл ближе, провёл пальцем по её плечу. — Ты красива. И сильна. Я чувствую это. Но сила без контроля — как меч без рукояти. Я научу тебя.
— Чему?! — она отшатнулась.
— Покоряться. Принимать свою роль. Быть… благодарной, — его рука скользнула к её подбородку. — Если ты будешь хорошей девочкой, я даже позволю тебе увидеть брата. Возможно.
Айрис сжала кулаки.
— Ты лжёшь.
— Возможно, — он улыбнулся. — Но разве не стоит рискнуть?
В его глазах плясали огоньки — не страсти, а чистой, холодной жестокости.
— Выбирай, пташка. Или ты подчинишься… или твоя семья заплатит цену.
Айрис молчала.
— Молчишь? Уже хорошо. Ступай к себе. Я навещу тебя позже, — Сесил подозвал служанок, и те увели Айрис в её покои.
Два дня Айрис провела в тишине и раздумьях — почти в полной изоляции. Лишь служанки, бесшумно приносящие еду, нарушали гнетущую тишину. Они не отвечали на вопросы, избегали взгляда — словно тени, скользящие по стенам её позолоченной клетки.
Когда её наконец вызвали в главный зал, Айрис глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла в коридоры дворца. Они тянулись бесконечно — словно лабиринт, выстроенный специально, чтобы сломить волю. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца, а в мыслях крутилось: «Хиро… Где ты? Жив ли?»
Наконец перед ней возникла массивная дверь — резная, с позолотой, будто насмешка над её положением. Когда створки распахнулись, солнечный свет ударил в глаза, заставив на миг зажмуриться.
Она оказалась в просторном зале: здесь не было решёток, лишь высокие окна, распахнутые навстречу ветру. Воздух пах свободой — цветами, свежестью, далёкими лугами. Айрис невольно втянула его полной грудью, словно утопающий, глотнувший воздуха.
Но миг покоя оборвал мерзкий, тягучий голос:
— А вот и моя милая пташка! Элиас, познакомься… А‑а‑а… Пташка, как тебя звать?
— Айрис, — ответила она, не отводя взгляда от незнакомца.
Сесил цокнул языком — Ах, Айрис… Благородство и красота. Это имя тебе идеально подходит. — его улыбка стала ещё шире, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы.
— О, Сесил, вы не видите главного, — с хитрой улыбкой произнёс Элиас. — Её имя означает надежду. Стремление к свободе.
Элиас и Айрис смотрели друг на друга, не отрываясь. В его глазах — огонь, в её — вопрос. Казалось, между ними проскочила искра понимания, но Сесил тут же разрушил хрупкую связь.
— Элиас, прошу прощения, однако не могу пропустить мимо то, что вы так неотрывно смотрите на мою вещичку, — в голосе Сесила зазвучала сталь.
Элиас закинул ногу на ногу, чуть склонил голову и посмотрел на Сесила — ровно, но с явной угрозой в голосе:
— Что вы, Сесил, бросьте эти игры. Уж кому, но не вам меня учить манерам. Прошу помнить своё место.
Напряжение между мужчинами сгустилось, как грозовая туча. Айрис стояла в дверях, чувствуя себя экспонатом в музее — красивой, бесполезной вещью, выставленной напоказ.
«Может, крикнуть? Рассказать, что меня держат здесь силой? Но кто он — этот Элиас? Такой же, как Сесил, или…»
Элиас нарушил молчание — Сесил, а где же та, которую вы показывали мне в прошлую нашу встречу? Или по душе больше хвастаться новыми вещами? — и снова его взгляд скользнул к Айрис.
«Вещами…»
Это слово резануло её, как нож. Все надежды на спасение рухнули в один миг.
— Сбежала. Неблагодарная, — небрежно бросил Сесил. — Пташка, ты можешь идти обратно в свою спальню. Я подойду позже.
Айрис развернулась, но вместо того, чтобы покорно уйти, бросилась к окну. Мысли исчезли. Остался только инстинкт. Только жажда воздуха, неба, свободы.
Она вскочила на подоконник, на миг замерла, обернувшись в поисках помощи, — и прыгнула.
Удар о крышу дворца выбил воздух из лёгких. Но пальцы успели схватиться за выступающий карниз. Камень был холодным, шершавым, беспощадным. Ладони горели от напряжения, мышцы дрожали.
Она молилась всем богам — известным и неизвестным. Пальцы соскользнули. Мир перевернулся.
В последний миг взгляд зацепился за кусты роз — густые, колючие, раскинувшиеся у подножия стены. Инстинкт заставил её расслабить тело.
Падение.
Колючие объятия роз приняли её, словно перина. Шипы впивались в кожу, но смягчили удар. Одежда превратилась в лохмотья, тело горело от боли, но… она была жива.