— Здесь что‑то есть… — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим и дрожащим. — Может, запасной выход?
Часы превратились в вечность. В каждом шорохе ей чудились шаги, в каждом порыве сквозняка — дыхание Сесила.
Айрис царапала камень, пытаясь нащупать механизм. Ногти ломались, оставляя на стене едва заметные кровавые полосы. Пальцы дрожали, покрываясь ссадинами. Паника нарастала, сдавливая грудь, мешая вдохнуть полной грудью.
В какой‑то момент она осела на пол, прижав окровавленные ладони к лицу. Тело кричало об отдыхе, раны пульсировали тупой болью, а разум начинал плыть в тумане изнеможения. Ей чудилось, что стены медленно смыкаются вокруг неё, лишая воздуха.
— Нет… нельзя сдаваться… — прошептала она, но веки тяжелели, мысли путались. Страх перед тем, что будет, если она поддастся усталости, боролся с изнеможением.
Она добралась до стула, рухнула на него — и провалилась в тяжёлый, прерывистый сон, полный смутных кошмаров. Ей снилось, что Сесил стоит над ней, улыбается своей ледяной улыбкой и шепчет: «Ты никуда не убежишь».
Когда она открыла глаза, в комнате ничего не изменилось. Только птицы за окном — они подлетали к стеклу, стучали клювами, будто пытались что‑то сказать, а потом срывались в полёт, оставляя её одну. Этот стук эхом отдавался в голове, усиливая чувство изоляции и беспомощности.
Горло пересохло так, что каждый вдох обжигал. Только теперь она осознала: она толком не ела и не пила уже… сколько? Дни? Неделю?
В дверь постучали. Служанка — безликая тень в сером платье — поставила на стол поднос с едой, рядом положила чистую одежду. Ни слова. Ни взгляда. Только шорох юбки, после чего исчезла за дверью.
— Им даже разговаривать со мной нельзя, — прохрипела Айрис, и её голос дрогнул. — Или не хотят…
Она схватила чашку с чаем, вдохнула аромат — и выпила всё до капли. Тепло разлилось по телу, но это лишь на миг приглушило голод. Однако страх того, что еда отравлена, что это очередная ловушка, не позволил ей прикоснуться к еде. Аппетит исчез, будто его выжгли изнутри.
Айрис снова обшарила комнату — стены, пол, потолок. Каждый сантиметр. Каждый камень. Страх подстёгивал её, заставлял двигаться, не давая остановиться.
И тут взгляд упал на зеркало. Она увидела своё отражение — исхудалое от голода тело, измождённое лицо. Взгляд задержался на раме… И вдруг мысль пронзила её: «Я не проверяла за ним!» Сердце застучало чаще — надежда боролась со страхом, подсказывая, что это может быть шанс.
Резким движением она отодвинула туалетный столик. Ладони скользили по холодной поверхности, ощупывая стыки. Дыхание участилось, в ушах стучала кровь. И вдруг — едва заметный щелчок. Одна из плиток подалась внутрь. Айрис замерла, затаив дыхание.
— Нашла! — выдохнула она, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле.
Глава 29. Тьма внизу, ярость наверху.
Дверь в туннель открылась с протяжным скрипом, будто сама тьма не хотела её впускать, сопротивлялась, цеплялась за петли.
Айрис схватила подсвечник, дрожащими руками зажгла свечу — и шагнула в черноту. Воздух здесь был густым, плотным, словно вязкая смола, и пах затхлостью, плесенью, чем‑то гнилым.
Холод ударил сразу — резкий, пронизывающий. Он проникал под кожу, сковывал мышцы, заставлял зубы стучать. Босые ступни жгло от ледяного камня, каждый шаг отдавался колючей болью. Она шла, вытянув руку вперёд, едва различая контуры стен. Пламя свечи дрожало, металось, отбрасывая на камень безумные тени — то ли трещины, то ли ухмыляющиеся лица, будто кто‑то следил за ней из темноты.
Лестница появилась внезапно — узкая, крутая, уходящая вниз, в бездну. Каждая ступенька казалась ловушкой, готовой обломиться под ногой.
Шаг. Ещё шаг. И ещё.
Время потеряло смысл. Только холод, только тьма, только биение сердца, отдающееся в ушах, как погребальный звон. В висках пульсировало, дыхание вырывалось рваными облачками пара.
И этот запах…
Сначала едва уловимый — сладкий, тошнотворный, как перезрелые фрукты, оставленные гнить на солнце. Потом — сильнее, гуще, заполняющий лёгкие, вызывающий спазмы в горле, подкатывающий к горлу ком. Айрис сглотнула, пытаясь подавить рвотный позыв.
Последняя ступень.
Пламя свечи дрогнуло, осветив пространство — и Айрис едва не выронила подсвечник.
Комната.
Не выход. Не спасение.
А кладбище.
Тела. Много тел.
Девушки. Юные, красивые когда‑то — но теперь… Их лица искажены, кожа посерела, глаза — пустые, стеклянные. Кто‑то лежал в неестественных позах, кто‑то был подвешен за запястья, кто‑то… разрезан, будто кукла, из которой вытащили нитки.