— Вижу, твои раны наконец зажили, — произнёс он, и голос его был мёдом, смешанным с ядом. — Не зря лекари в нашем городе — лучшие в своём деле. Твоё личико и тело снова прекрасны. Прости, что не пришёл в тот день: много дел навалилось разом из‑за одного ублюдка.
Он приблизился. Так близко, что она почувствовала запах его кожи — мускус, сандал, власть. Его дыхание коснулось её щеки, как шёпот смерти.
Рука рванула её за волосы — не нежно, не игриво, а с грубой силой, от которой слёзы брызнули из глаз. Он схватил её за макушку, заставил встать и поднять лицо.
— Посмотри на меня, — прошептал он, и в его глазах пылал огонь, от которого ей хотелось выть. — Ты ведь знаешь, кто здесь хозяин.
Вторая рука опустилась на её талию, но не для ласк — для контроля. Пальцы впились в кожу, оставляя синяки, как метки собственности.
Он рванул лямку её голубого платья. Ткань треснула, обнажая плечо, грудь. Его губы прижались к её шее — не целуя, а кусая. Зубы впились в кожу, оставляя след, который завтра станет багровым цветком боли.
Айрис не кричала. Не плакала. Она замерла. Внутри неё что‑то отключилось, будто душа спряталась в самый дальний угол, оставив тело на растерзание.
Но тело… тело реагировало. Против воли. Против разума.
Её кожа горела от его прикосновений, мышцы сжимались, дыхание сбивалось. Это было не желание — это была паника, но её тело не различало границ.
Сесил почувствовал это. Улыбнулся.
— Ты дрожишь, — прошептал он, проводя языком по её нижней губе. — Это страх? Или… что‑то ещё?
Его пальцы скользнули вниз, к краю платья, задирая его, обнажая бёдра. Он не спрашивал. Не ждал разрешения. Он брал.
Когда его язык ворвался в её рот, она наконец закричала. Но крик утонул в его поцелуе, в его власти, в его безумии.
Его руки были везде — на её груди, на бёдрах, на шее. Он сжимал, мял, царапал, как скульптор, лепящий из живого материала свою идеальную статую.
— Ты моя, — выдохнул он, отстраняясь лишь на миг, чтобы взглянуть в её глаза. — И ты это знаешь.
Она не ответила. Только смотрела — широко раскрытыми глазами, полными ужаса и… чего‑то ещё.
Он засмеялся — звук, похожий на звон разбитого стекла.
— Ты сопротивляешься, но твоё тело говорит иначе. Оно жаждет меня. Не волнуйся, я позаботился о тишине: все отосланы прочь от покоев. Твои крики останутся здесь.
Его ладонь легла на её грудь — не лаская, а исследуя, как хозяин, проверяющий своё имущество. Пальцы сжали сосок, выжимая из неё тихий стон — то ли боли, то ли… чего‑то иного.
— Слышишь, как твоё сердце бьётся? — прошептал он, прижимаясь губами к её уху. — Оно кричит: «Ещё. Ещё. Ещё!»
Его рука скользнула ниже, между её бёдер. Пальцы нашли то, что искали, и она вздрогнула — не от боли, а от внезапного, предательского жара, вспыхнувшего внутри.
— Видишь? — прошептал он, усиливая нажим. — Ты уже влажная. Твоё тело предаёт тебя. Оно хочет меня.
Внезапно перед глазами Айрис, по какой‑то совершенно непонятной причине, возник образ мужчины в капюшоне с красными глазами. В этот миг к Айрис вернулось сознание, и тогда…
Она впилась в губы Сесила. Тот был неожиданно удивлён, но тут же снова запустил свой язык ей в рот. В этот момент челюсти Айрис сжались с хрустом — зубы вонзились в плоть, разрывая её. Сесил взвыл, отпрянул, а она уже знала: медлить нельзя.
Она метнулась к треснувшему зеркалу у столика. Быстрым ударом, разбила его на осколки и схватила один. Осколок — острый, как кинжал, — впился в ладонь, но боль лишь подстегнула её.
Первый удар — в глаз. Стекло вошло легко, с тошнотворным хрустом. Сесил закричал — звук, от которого кровь стыла в жилах. Кровь хлынула ручьём, заливая его лицо, шею, рубашку и саму Айрис.
Айрис отступила, тяжело дыша. По губам стекала его кровь — тёплая, солёная, опьяняющая. Она вытерла её рукой, глядя, как алые капли падают на пол.
Она смеялась. Сумасшедший, дрожащий смех вырывался из её горла, как последний крик души, которая ещё не сдалась.
Она поднялась, шатаясь, подошла к зеркалу. На её исхудавшем теле — следы его пальцев, его зубов, его власти. В её глазах — огонь.
И тут она заметила деталь: на её ошейнике точно такой же символ, как она видела во сне, во дворце магов. Решив разобраться с этим позже, она остановилась. В голове — ни страха, ни сомнений. Только бесконечная, беспощадная ярость. На её лице играла улыбка — не человеческая, а звериная, полная первобытной жажды. Глаза засветились, как аметисты в лунном свете, отражая кровавую сцену.