— Это Лысенко, — сказал он тихо. Эдик прыснул — ничего себе, настолько специалист, угадал, но тут же и осекся. По щекам Игоря Витальевича текли слезы.
Глава 13
— Как рука? — Ибрагим присел на краешек кровати, и Гаврилов поморщился, как будто сейчас сам только вспомнил о прикованной к батарее руке.
— Плохо, Ибрагим, — получилось даже жалобнее, чем ожидал. — Отекает, видишь?
Ибрагим протянул свою руку и чуть помассировал Гаврилову запястье.
— Да уж, вижу, но ты потерпи. Понимаешь же, это не чтобы ты не убежал, так-то можно было тебя и просто в комнате запереть.
— А зачем тогда? — Гаврилов удивился.
— Пытка, — просто ответил Ибрагим. Произнес с нажимом, акцент стал чуть сильнее, и получилось даже как-то нежно — «питка».
— А зачем вам меня пытать?
— А зачем людей вообще пытают? — Ибрагим еще раз улыбнулся. — Чтобы доказать серьезность намерений. Чтобы заставить пойти навстречу. Понимаешь?
Гаврилов тоже потер прикованное запястье — свободной рукой.
— Вы говорили про быка.
— Да, про «Быка». Мы хотим картину назад. Ты ведь и сам догадался.
Гаврилов действительно догадался, но это было слишком безумно, чтобы думать об этом всерьез.
— Картину, — повторил он. — Но зачем? Вы вернете ее в свой музей? Вот так наплевать на голландский суд?
— Конечно, наплевать, — Ибрагим даже удивился. — Суды, муды — на кого это рассчитано? Серьезные вопросы решают серьезные люди. Вот ты серьезный человек, — улыбнулся, почти ласково.
— Спасибо, конечно, но дело ведь даже не в том, что есть решение суда. Весь мир видел, что вы отдали картину нам. Вы же не сможете ее повесить у себя в музее.
— Беспокоишься за нас, — Ибрагим выдал короткий смешок. — Не беспокойся. Поверь, в Узбекистане кроме музея есть много домов, которые украсит эта картина. Мы любим «Быка», он наш по праву.
— По международному праву он наш, — зачем-то возразил Гаврилов. — Но хорошо, допустим, я соглашаюсь, и моя жена крадет картину из своего музея и отдает вам. И вы меня отпускаете, так? А что с женой и со мной будет дальше — это наши проблемы, я правильно понимаю?
— Ну зачем же так сразу. Знаешь, проблемы — это когда заводят тебя в камеру, там десять человек, и девять из них посадил твой папа. Он у меня прокурор был в Ташкенте, — пояснил Ибрагим. — Нет, мы вам поможем, конечно.
Ибрагим нагнулся и вытянул из-под кровати Гаврилова пыльный холст. «Бык»! Не отличишь. Ибрагим встал, повернул картину тыльной стороной — все как настоящее, та же подпись Лысенко, те же штампы музеев.
— Не спрашивай, сколько стоит. Может, мы эти расходы с тебя и стрясем? Ладно-ладно, шучу. В общем, сделка такая — ты записываешь видео для своей жены, все ей объясняешь, а наш человек приносит ей эту копию и, скажем, на следующий день забирает оригинал, а жена получает тебя. Все довольны, всем хорошо, и никто ничего не заметит, — видимо, Ибрагим, кем бы он ни был на самом деле, сам эту сделку и придумал, иначе откуда эта гордая интонация, да Гаврилов бы и сам гордился такой, в общем, простой, а значит, и гениальной схемой. Но кое-что его останавливало — кое-что, о чем (слава Богу!) Ибрагим не знал, и чего сам Гаврилов понять не мог. И поэтому он отвел взгляд от картины и спросил:
— Ну час-то подумать у меня есть? Или полчаса хотя бы.
— Да думай до завтра, — Ибрагим снова засунул расправленный холст под кровать, подтолкнул ногой. — Я не спешу никуда, никто не спешит, — встал и вышел.
Глава 14
Детектив-инспектор Капуста снова пинал носком своего ботинка упругую резину покрышки — но уже тракторной, толстой, огромной. Как сказал бы Шерлок Холмс, задача на одну трубку — следы трактора на дороге, фотография рисунка протектора, список всех крестьянских хозяйств в радиусе десяти километров и, как сказал бы, наверное, Мегрэ — вуаля, вот и вмятина на синем борту, виновник столкновения обнаружен, и если повезет, то и на след Гаврилова выйдем.