Гаврилов понял, что отказаться не получится. Сел за стол, чокнулись, отпил из стакана, закусил пловом — вкусный, невероятно.
— Теперь за жену твою. Чтобы ей ничего за картину не было, и чтобы вы жили долго и счастливо.
Чокнулись еще раз, Гаврилов отпил, Ибрагим замахал руками — нет уж, с таким тостом до дна. Выпил до дна, еще поел плова. Черты Ибрагима вдруг показались смазанными, как будто под водой, и вода вдруг почернела, все исчезло.
Глава 29
(1975)
— А это что? — гость недовольно кивнул на увесистый каравай в руках молодой музейной сотрудницы.
— Хлеб-соль, Шараф Рашидович, — широко улыбнулся директор музея. — По старой русской традиции.
Шараф Рашидович отщипнул от каравая, съел.
— Устроили тут русский музей, как в Ленинграде, — сам засмеялся своей шутке, остальные подхватили. Все вместе прошли в первый зал.
— Показывай, Игорь Витальевич, что новенького, — гость осмотрелся, хотя почему гость — хозяин, настоящий хозяин. Здесь все его, вся республика его.
— Свадебный наряд каракалпакской девушки, — вполголоса пояснил директор. — Обратите внимание на монисто. Сорок три пятнадцатикопеечные монеты, настоящие, конечно.
— Монеты советские? — нахмурился Шараф Рашидович.
— В сорок седьмом году замуж выходила. Серебра, понятное дело, не найти, и люди бедные. Но вот насобирала, — быстро подсчитал, — шесть рублей сорок пять копеек.
— Я бы монисто убрал, — засомневался гость-хозяин. — Приедут иностранцы, увидят нашу нищету.
— Наоборот же, скажут — вот народ, из денег украшения делает, удивительно, — было видно, что директор давно научился возражать первому секретарю, и тот позволяет, сам устал от всеобщей лести.
— Ну хорошо. А еще чем-нибудь разжились?
— Коврики, Шараф Рашидович. Коврики не советские, это начало девятнадцатого века, очень редкие, а у нас их теперь более сорока штук, полноценная коллекция, можно в Эрмитаж везти.
— С Эрмитажем поговорю, да, — Шараф Рашидович наморщил лоб. — Хотя опять скажут — декоративно-прикладное, не наш уровень. Но уговорим, дружба народов, поймут. Хотя я и сам понимаю, что уровень. У них я скифское золото видел, ты знаешь? Гребешки всякие, браслеты, впечатляет. Вот бы нам скифское золото.
— Не дошли до нас скифы, Шараф Рашидович, — с сожалением произнес директор. — И золота нет. Бедный народ, — повторил он.
— Ладно, — первый секретарь потер руки. — Теперь-то народ богатый. Есть еще что?
— Из народного наследия пока ничего, — вздохнул Игорь Витальевич.
— А живопись? Ты в Москву ездил, что-то ведь привез? Хотя знаю я тебя, одни абстракционисты на уме.
— Сейчас это называется авангард, Шараф Рашидович. Русский авангард, но в нашем случае можно назвать и восточным. На Западе очень ценят. В Пушкинском мне сказали, что с французами выставку готовят, будут их модернисты и наши художники первых лет Октября. Сначала в Москве покажут, потом в Париж повезут. В Париж! А мы их тут уже двадцать лет собираем, спасибо вам.
— Спасибо мне, спасибо мне, — сварливо среагировал Шараф Рашидович и пошел за директором в другой зал.
На ближайшей ко входу картине силуэты в халатах и тюбетейках сгрудились вокруг бесформенного ковра. Тела тоже скорее бесформенные, но понять можно — в руках пиалы.
— Чайхана, — понял властитель. — Художник узбек?
— Вообще еврей, Шараф Рашидович. Но жил в Узбекистане, строил советскую власть.
— Умер давно?
— Тридцать седьмой год, — вздохнул директор, и Шараф Рашидович тоже вздохнул:
— Как все, — и пошли дальше.
— Это тоже из нового? — ткнул рукой в сторону правой стены.
— Да, привез из Москвы, очень интересного частного коллекционера удалось найти, а познакомила, представляете, художница, у которой мы ее работы покупали, подруга писателя Хармса.
— Не мы покупали, а вы, — недовольно перебил первый секретарь. — Это что за каракатица?
— Это бык, Шараф Рашидович. И художник тоже не узбек, но наш, ташкентский, жил здесь с двадцатых годов, был на хорошем счету, участвовал в республиканских выставках.
— И умер в тридцать седьмом, да?
— Да, Шараф Рашидович.
Хозяин вздохнул.
— Знаешь, не нравится мне этот перекос. Вот смотри, повезешь ты выставку в Париж. Там люди посмотрят даты жизни — тридцать седьмой, тридцать седьмой, тридцать седьмой. Это выставка советского искусства или «Архипелаг Гулаг»? Вой по голосам поднимется, им же только повод дай.
Снова посмотрел на быка.
— Нет, серьезно, Игорь Витальевич. Найди ты живого кого-нибудь, ну или хотя бы кто умер от старости, елки-палки. А если еще будет узбек, я тебе орден дам, обещаю. Ну и сам посмотри, это что за бык? Ножки тоненькие, глаз вообще нет, хвост не хвост, а червяк какой-то, где ты видел таких быков? Сколько отдал?