— Климат, что ли? — гость так и не смотрел на него, невеселый разговор, хоть и под пиво.
— Да и климат. Попробуй в Москве в декабре пиво попей на улице без пальто, — Игорь Витальевич взглянул в морскую даль, потом снова посмотрел на гостя. — Ручка, ножка, огуречик. Да разве тебе не все равно, где писать, тем более не про Москву же пишешь, а про ту же Алма-ату.
— Ну так я москвич. Арбатский, у Грауэрмана родился, — гость теперь посмотрел на него, взгляд удивленный — или уже просто захмелевший. — Алма-ату люблю, скучаю по ней теперь, но Москву люблю сильнее, понимаешь?
— Так я ж тоже москвич, — Игорь Витальевич засмеялся. — То есть родом киевский, но в Москве с самого детства. А сюда приехал, мне уже за тридцать было, и понял — вот мое. Арал, люди эти, стены. И жить мне и умереть на этой доброй земле. Видишь там руины на берегу? Это, между прочим, был лепрозорий, прокаженных лечили. Место страшное, но я и его люблю, вот если мы говорим об империи, то ее только и можно понять, когда на самый край заберешься. Здесь и свобода, и дух — величие, нет такого в Москве. Москва злая и прожорливая, приезжаю и чувствую, как она меня ест.
— Я бы на тебя посмотрел, если бы тебя сюда не по распределению прислали, а по этапу, — гость вдруг заговорил сердито. — Империя хороша, когда ты Ермак Тимофеевич или Киплинг, а когда ты раб, а мы тут все рабы, то к черту империю, и кроме Арбата мне и не надо ничего.
— Думаешь, Арбат без Арала возможен? — Игорь Витальевич снова посмотрел на море. — А Арал без Арбата? Империи всегда распадаются, да, но одно дело, когда их варвары рушат, а другое, когда народ себя сам перерастает и понимает, что в будущее надо как-то иначе идти, без лишнего груза. Вот как англичане сейчас — я не уверен, что им плохо от того, что от них ушла Индия, уходит Африка.
— Ты про варваров поясни, — гость теперь смотрел на Игоря Витальевича пристально. — Варвары кто — твои узбеки, индусы, негры в Африке?
— Да вот черт его знает. Фальк же и у меня тут в музее висит, я ездил в Москву, покупал. И узбеки смотрят, им нравится. А Хрущев вместо головы видит жопу. Так что, дорогой мой, вообще-то сомнений нет, кто варвар на самом деле. И я хочу, чтобы искусство служило варварству заслоном, понимаешь? Вот даже на этом рубеже, на Арале, далеко от Москвы. Далеко от Хрущева.
Глава 38
Шурика били в подвале; доехав, он успел передать холст и выпить предложенного чаю, а теперь думал, что от чая надо было отказываться и бежать, хотя кто ж знал, он и причину наказания ведь тоже не знал, и версий не было, лежал на земляном полу скорчившись, а двое работали — ногами по почкам, по ногам, руками голову прикрывал, поэтому попадало и по рукам, но не сильно, и Шурик видел в этом хороший знак — получается, задачи проломить голову перед парнями не поставили, оставят живым, ну а раны зарастут. Стараясь не стонать, вжимался в пол, ждал, пока закончат, терпел.
А Ибрагим — человек более важный, более серьезный, его и наказывали иначе, уровнем выше, на веранде, с видом на сад и на изорванную картину с быком, валявшуюся на земле. Ибрагим стоял на коленях в позе блудного сына, но лицо не уткнул в колени человека, замещающего отца, держал голову на такой высоте, чтобы тому было удобнее хлестать его по щекам. Поначалу пытался считать удары, сбился, и тоже просто ждал окончания, терпел — да и не столько боль, унижение, на которое этот человек, безусловно, имеет право. Ибрагим же его одной левой мог перешибить, но сама мысль об этом пугала сильнее любой боли. Ударить, тем более убить такого человека значило бы, без преувеличения, ввергнуть всю страну в пучину гражданской войны.
Сухой коричневолицый старик в простой одежде, босой, хорошо всем знакомый в Ташкенте — лепешечник, начинал еще на старом Алайском базаре, да и теперь иногда выходит со своими лепешками на новый, кто не знает, те просто подходят, пробуют, покупают, а знающие — те со своими бедами, жалобами, мольбами. Лепешечник Шухрат человек справедливый, добрый, с большим сердцем, которое нельзя обмануть, и горе тому, кто решится на обман. О том, что бывает с теми, кто огорчил Шухрата, даже легенд не сложили — как будто страшная история, облаченная в слова, делается еще страшнее и может догнать того, кто ради красного словца станет ее пересказывать. Просто знали, что нельзя его подводить, но знали и обратное — если ты с ним честен, если сердце твое открыто дедушке Шухрату, то все у тебя будет хорошо, и среди людей, у которых благодаря ему было все хорошо, кто был ему обязанным и, что важнее, никогда не забывал об этом — среди этих людей были самые влиятельные вельможи, генералы, артисты, ученые, и много богатых людей, включая даже московских миллиардеров, которые, приезжая на родину, не считали для себя унизительным заехать на Алайский, поцеловать Шухрату руку, а чем и как они с ним делились — об этом тоже лучше даже не думать, а просто понимать, нет на свете человека богаче Шухрата, да он и сам об этом любит говорить, уточняя, впрочем, что все его богатство — это его друзья.