И он ведь и Ибрагима своим другом считал, а вот как все вышло. Сухая ладошка еще раз коснулась с размаху Ибрагимовой щеки — но, кажется, и все.
– А Шурик твой хоть раз убивал? – старик поднял брови.
— Вставай, — Шухрат засунул свои ноги в расшитые узорами туфли и сам встал. — Я как знал, что без экспертизы тут не обойдешься, и хорошо, что поспешил, а то бы радовался зря. Понимаю, что картину не ты подменил и не твой мальчик, мне просто обидно — как так вышло вообще. Она должна была у меня здесь висеть, — показал рукой куда-то внутрь дома, — а у кого висит на самом деле? В музее, что ли? Но мальчик своими руками ее забирал из музея, ведь да? Тогда в чем дело? Сам твой Гаврилов ее раньше подменил, и куда дел, продал? Мерзавец, что тогда сказать, просто мерзавец.
— Если продал, то мы из него это выбьем, картину найдем, — Ибрагим понял, что получает новое задание, выпрямил спину, стало приятно — он все еще нужен, даже, может быть, незаменим.
— Не надо, — лепешечник вытер ладони об халат, потом потрогал свой лоб. — Мне картина больше не нужна, она обесчещена. Другую подыщем. А вот обманщика надо проучить. Он дома у себя? Удрал уже, наверное.
— Сейчас узнаем, — тоном циркового фокусника ответил Ибрагим, вынимая из кармана телефон. — Я ему поставил «пегасус», вижу всю его переписку и передвижения. Так, секунду. Ничего себе, Париж. Ну что, Шурика отправлю, завтра догонит, разберется.
— А Шурик твой хоть раз убивал? — старик поднял брови. — Да ну брось, не надо Шурика, ему еще, — рукой показал вниз, в сторону подземелья, — еще лечиться после ребят. Да у нас-то везде люди есть, а уж в Париже сколько угодно. Телефон не выключай, свяжется с тобой кто-нибудь, передашь ему все координаты, а сам тоже отдыхай, — коснулся сухой рукой его щеки, повторил — я же вижу, что ты не виноват.
Глава 39
— К вам епископ, — прогудел президентский селектор, и Ястребов поднялся с кресла, нажимая на кнопку микрофона — впускай, впускай. Сам к порогу, чтобы сразу поцеловать руку, как у них было заведено.
— Благословите, владыко, — и вошедший осенил его крестным знамением, президент не поднял головы: Грешен, покаюсь.
— Ну ты ж меня знаешь, мой друг, — даже не «сын», друг! — Я тебе любой грех отпущу. Власть от Бога, не забывай.
Прошли к двум перпендикулярно стоящим диванчикам у маленького стола, сели. На столе уже несколько бутылок, фрукты. Епископ выжидательно посмотрел.
Познакомились еще в олимпийские времена, был бал в Храме Христа Спасителя, и Самсоний, еще митрополит, разговорился с симпатичным пловцом, сразу понравились друг другу, и с тех пор обменивались приветствиями по праздникам, а если где-то виделись, сразу начинался душевный, но без слащавостей разговор, действительно дружба в той мере, в какой она вообще возможна между спортсменом и церковным иерархом. Ну и потом, когда случился скандал, митрополит Самсоний очень оценил участие своего товарища, тот был одним из немногих, кто не отвернулся, не забыл номер телефона.
А что это было на самом деле — одному Богу известно. Кто надо, тот и так все знал и об особенностях интимной жизни иерарха, и о конкретных ее обстоятельствах. Да на того келейника только посмотришь, и сразу ясно, кто он и зачем. Патриарх был в курсе, относился с пониманием, да и в самом деле — Самсоний, в миру Андрей, не из церковной семьи, не из церковной среды, богема, старая московская интеллигенция, академические дома на Юго-западе, дед член ЦК, отец известный композитор, сам юноша тоже музыку писал и консерваторию закончил, и да, в тех самых стенах, которые помнят Чайковского — ну вы понимаете, там каждый второй такой. Но интриги, интриги, и вот уже плачущий келейник раздает интервью иноагентской прессе, а те и рады — треснули, получается, скрепы, вот какие там на самом деле нравы. Вызвали к патриарху, тот руками развел — прости, мол, но дальше уже никак. Наложили епитимию, но в служении не запретили, и когда в стране все затрещало, и вслед за парадом независимостей поместный собор вынес свое то самое решение об ослаблении церковной централизации, а олимпийский чемпион был уже в Спасске, ждал выборов, на которых у него, в общем, и не было конкурентов — тогда и созвонились, встретились, и дальше уже процедурный вопрос, спасское духовенство было только радо встретить нового пастыря — знаменитого, со связями, с возможностями, ну а что до приватной его жизни, то как говорится, погоди, еще ничего не доказано, тем более что сам он еще по дороге дал откровенное интервью, в котором гораздо более существенным было признание в работе на лубянскую контору, и владыка это так хитро подал, что и скандал с келейником можно было теперь счесть последним отчаянным жестом чекистов, недовольных тем, что завербованный ими иерарх остался верен Богу, а не им, в чем так же откровенно в том интервью и признался. А если именно про нравы говорить — вообще-то в Китежской республике закон предусматривает любые формы брака, народ тут прогрессивный, без косности, в интимную жизнь к чужим не лезут и своих привычек не навязывают. Четвертый год служит Самсоний епископом Спасским и Китежским, и даже в анонимном телеграме ноль гадостей про него.