— Так какой у тебя грех, Паша? — с любопытством посмотрел на президента. Тот потер переносицу.
— Гаврилов мой, министр культуры, ты же слышал, что он пропадал, похищение.
— Да, дорогой мой, узбеки, страшные люди, — епископ сделал грустное лицо, а президент удивился:
— И про узбеков знаешь, откуда?
— Земля слухами полнится, дорогой мой, слухами. Картину, значит, отдал, а подменили фальшивкой?
— Все верно, — президент еще сильнее удивился осведомленности гостя, но сам же мысленно махнул рукой — Бог же все видит, ну и чего тут скрывать. — Узбеки хотели подлинник, дали взамен копию, Гаврилов отдал им картину, они его отпустили, — сделал паузу. — Но! Он не знал, и узбеки не знали, что та картина, которую он им отдал, она тоже не подлинник. Я ее пару лет назад продал кое-кому, а в музее повесили копию.
— Погоди, не так быстро. У него же жена директор музея, ты с ней тогда, что ли, картину менял, она знает?
— Нет, не с ней. Тут мне твои коллеги, — легкий скользящий жест двумя пальцами по плечу, погладил невидимый погон. — конечно, помогли, без шума и пыли, ночью. С ними пришлось поделиться, но они люди надежные, сам знаешь.
Епископ кивнул.
— И узбеки ничего не заподозрили.
— Ничего. Ну то есть если парня выпустили, значит, они всем довольны.
— Пока довольны, они ведь тоже не дураки, проверят, наверное. Рынок искусства, я тебе скажу, это река с пираньями, там доверия вообще никакого никому нет. И погоди, ты же не сказал, кому продал? Не бойся, тайна исповеди.
— Да я не то чтобы боюсь, просто сам хотел бы забыть, — президент виновато улыбнулся. — Потом, может быть, соберусь с духом и назову, а так — ну, серьезный человек, из бывших федералов, я ему кое-чем обязан, даже безотносительно денег. За границей давно, уехал сразу после похорон Путина, вышел в кэш. Но искусство ценит, — еще одна виноватая улыбка.
— Ну хорошо, — епископ обтер бороду тыльной стороной ладони. — Тебе-то, я правильно понимаю, кроме Бога бояться некого? А Гаврилову твоему да, не повезло. Убьют они его, тут и к бабке не ходи.
— Тоже думаю, что убьют. Это и будет мой грех.
— Да брось. Не убьют его — убьют тебя. Шестая заповедь очень гибкая на самом деле. Иногда, чтобы кого-то не убить, надо кого-то и убить, понимаешь?
Президент понял, что это что-то очень циничное и не вполне христианское, но кивнул — владыке виднее.
— Вот пусть его и убивают, и за тобой греха нет.
Помолчали. Наконец президент сформулировал:
— Ты со мной как к с разбойником. Но я не обижаюсь — на Руси-то разбойников всегда любили, не худший вариант, — ответом стали удивленные глаза епископа:
— Скажешь тоже. Уж поверь, разбойников я в жизни насмотрелся, и в погонах, и без оных. Ты на них не похож, да ну что ты — ты же спортсмен. У нас часто путают спортсменов и разбойников, но природа у вас разная, разное целеполагание. Спортсмен, даже когда убивать идет, думает о победе. А разбойник ни о чем не думает, у него душа черная. А я-то твою душу давно рассмотрел — она, ну, пусть не белая. Золотая, может? (и сам подумал — что я несу, что я несу, фарисей).
Помолчал, потом добавил:
— А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, — и засмеялся.
Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.
Глава 40