Глава 5
(1976)
Кепка, красная рубаха под кожаным пиджаком, в руке фанерный чемодан — какая-то, по виду, студентка в тамбуре от него шарахнулась, видимо, правду говорят, что у таких, как он, на лице написано — откуда. Ну и пусть, плевать, не испортит счастливого дня. Спрыгнул на перрон станции Торфопродукт — ни души, тихо, светло, — спустился на соседние рельсы, перешел наискосок через пути и дальше на дорогу, полчаса ходьбы, он помнит, и он спешит. По пути притормозил у трех березок, росших при дороге, улыбнулся им — Привет, подружки! — и зашагал еще быстрее навстречу дому, навстречу отцу.
Через полчаса радостную улыбку стер с лица навесной замок на доме — что за шутки? Огляделся, заметил сгорбившуюся в огороде соседку:
— Теть Нюра, а отец что, на выезде?
Женщина разогнула спину, вгляделась. Вытерла руки о подол, пошла ему навстречу, молча, но он уже понял.
— Генка, ты? Так помер отец-то, года два уже как помер, схоронили давно, — и замолчала, так и теребя подол.
Года два, значит. А его не было — восемь. По глупости, по молодости, но если бы не носил с собой ножа, зарезали бы тогда его самого. Танцы, драка, а тот, которому он проткнул печень, оказался непростой — комсомолец, отличник, и родители какие-то серьезные, так что тут и не рыпайся, отбудешь от звонка до звонка. Он и не рыпался, да и сиделось — нормально. Рукастый, тихий, но и с характером, где на него сядешь, там и слезешь, в лагере определили в гараж, чинил машины, спины при этом не гнул, люди уважали, ну и пролетело восемь лет как один день. Домой не писал, было не то чтобы стыдно, а просто — зачем. Отец ведь и сам лагерник, все знает, два срока при Сталине, и еще у немцев, не совсем лагерь, но угнали на работы, тоже не сахар. И вот не случилось больше увидеться, замок на двери и дом, уже понятно, нежилой.
Соседка тем временем вернулась с ключом, повозилась в замке, сняла, протянула ему — и ключ, и замок. Зашли вместе. Запах пыли и подгнивших досок, вот уж родное пепелище. Молчали. Он не заметил в тетинюриной руке маленькую бутылку, заткнутую бумагой, а она поставила ее уже на стол, полезла в буфет, выставила две рюмочки, подула в каждую — не так и пыльно, налила — Помянем.
Выпили. Геннадий осматривался в доме — все как было, только…
— Теть Нюра, а где ж картины? — спросил скорее равнодушно, потому что куда ему те картины, просто странно — висели всю жизнь, а теперь нет, хотя кто на них позарится, это ведь даже и не не живопись, а как правильно назвать — он подавил внезапную улыбку, когда мысленно проговорил где-то услышанное — абс-тра-кци-онь-изьм!
— Картины-то я отдала, — так же равнодушно ответила соседка. — Куда их девать-то, приехал человек, отдала.
Геннадий присел на табуретку, повел рукой в воздухе:
— Ну я понимаю, ты вообще бери, что тебе надо.
— Да мне-то чего, — тетя Нюра на чужое зариться не привыкла. Встала, полезла куда-то за печь, — вот это тебе, наверное, нужно.
Геннадий вывалил на стол содержимое конверта. Отцовская справка о реабилитации, свидетельство о браке, свидетельство о его, Геннадия, рождении тридцать девять лет назад, и два свидетельства о смерти — пожелтевшее, старое, материно, она умерла родами, Геннадий ее и не знал, и совсем почти свежее, отцовское. Лысенко Василий Александрович.
— Василий оказался, не Женя, я не знала, — прокомментировала тетя Нюра. Геннадий промолчал — он тоже не знал.
Глава 6
Гаврилова разбудили — чья-то жесткая и очень смуглая рука потрясла его за плечо, он вскрикнул, как от неприятного сна, открыл глаза и увидел эту руку, которая, очевидно, собиралась похлопать его и по щекам, чтобы уже наверняка.
— Эй, — возмутился Гаврилов. Рука опустилась, и теперь на министра смотрели глаза — карие, внимательные, злые.
— Здорово, — проворчал Геннадий. — Это я у тебя в гостях? А ты кто, расскажи, — хотел помахать рукой, но наручник впился в запястье. Забыл, что прикован.
Вошедший сделал шаг назад. Гаврилов зажмурился — гость (или, правильнее, хозяин) теперь не прикрывал собой лампу на потолке, а свет был яркий.