Нить в прошлое порву,
И дальше будь что будет
Из монотонных будней
Я тихо уплыву.
Спасское время двадцать два часа четырнадцать минут. За окном проносились гаснущие огни спасских многоэтажек. Этот день никогда не закончится.
На маленьком плоту,
Лишь в дом проникнет полночь,
Мир, новых красок полный,
Я, быть может, обрету.
Ну и пусть…
Глава 77
(2024)
Озеро Светлояр шумело внизу. Валентина смотрела вниз. Гаврилов взял ее за руку.
— Знаешь, ты неправа, ты не умрешь в бою с моими врагами. Это я умру. А победишь их — ты.
Посмотрела на него. Что за пафос, откуда?
— Буду мстить за тебя? — засмеялась. — Ну какая из меня мстительница, ты чего. Я — про домашний очаг, про музей.
— Я тоже про очаг, — он не улыбался, отчего-то сделалось не по себе. — Но если дойдет до чего-нибудь жесткого, я в тебя верю, наверное, сильнее, чем в себя.
— Я тебя тоже люблю, — ее голова легла на его плечо, оба провожали взглядом белую птицу, исчезающую над озером.
Глава 78
Бывший завод «Газавтоматика» — с одной стороны железная дорога, с другой — конец улицы Валетного, ни домов уже, ни магазинов, место мрачное, надо было все-таки поспорить насчет места, да просто домой к себе позвать, хотя если бы кто-то встретил президента в лифте ночью в доме вдовы недавно погибшего министра — какой бы был скандал. Валентина заглушила мотор, президентской машины не видно, выключила музыку, уткнулась лбом в руль — снова отдает себя во власть, как оказалось, любимого своего плана, когда главное добиться разговора, а дальше уж как пойдет.
По телевизору одно время любили показывать, как глава государства ездит в парламент на велосипеде — считалось, что граждане таким вещам умиляются, и что это очень по-европейски, но на самом деле люди чаще смеялись, а кто-то даже сфотографировал машину охраны, на низкой скорости следовавшую за президентским велосипедом. Охраны сейчас не видно, но ошибки быть не может — опытным глазом искусствоведа Валентина безошибочно определила, что движущийся в тени велосипедист — да, это он, Ястребов Павел Андреевич. Сидеть, ожидая пока он постучит в стекло, не стала, вышла из машины, прошла навстречу.
— Извините, что заставил ждать, — президент спешился. — И спасибо, что приехали сюда. Я же говорю — родные места, в детстве здесь много времени проводил, пойдемте, — показал ей рукой в сторону приоткрытых ворот огромного производственного цеха.
— Скоро снесут, конечно, да и правильно, и производства давно нет, и не дело в городской черте такие промзоны держать. Вы как считаете, Валентина Ярославовна? Ой, это вы не видели, как я от охраны сбегаю. Через окно, представляете? Через окно, как вы картину бросали, так я себя. Но с первого этажа, с первого.
Вошли в гулкое пустое помещение, освещенное лишь лунным светом через ленточное окно далеко наверху. Валентина задрала голову — только до высоко подвешенной кран-балки и не добрались охотники за металлом, так-то вынесли все.
— И присесть некуда, — вздохнул президент. — Но у нас ведь и разговор такой, что его лучше стоя вести, правда же? И давайте я прежде всего осторожно вас спрошу, рассказал ли вам Игорь Иванович про нашу с ним сделку, — Валентина молчала, смотрела на него, он кивнул.
— Знаю, что рассказал. Он в этом смысле очень предсказуемый, детское такое качество, болтливый, хвастливый. Даже когда там, — махнул рукой то ли прямо вверх, то ли в сторону Москвы, — людей кошмарил, всегда ему было важно всем рассказать, что вы не подумайте, вон того олигарха или министра не просто так посадили, это я, я, смотрите, какой я ужасный.
Еще помолчали.
— Я действительно ему многим обязан. Но одно дело быть обязанным, а другое — украсть картину. Мужики, которые ее подменяли, молчать умеют, спасибо им, а я, не поверите, только на исповеди владыке признался, то есть он в курсе, если вам интересно. Но я не сразу ему сказал, а только когда с узбеками договорился, — и осекся. Разговор, конечно, откровенный, но уж о сделке с узбеками Игорь Иванович ей точно не рассказал, он не в курсе.
И до Валентины дошло с трудом.
— Минуточку, — выдавила они из себя. И посмотрела на этого человека даже не с ненавистью, а — есть какое-то чувство, которое как ненависть, но в миллион раз сильнее?