Глава 10
(1975):
Эдик расстелил на полу два привезенных из деревни холста, за которые отдал бабе Нюре тридцать рублей. Один — портрет кудрявого блондина с ярко-красными губами, как в музеях принято — «портрет неизвестного». Другой — на голубом фоне серый бык в позе «сейчас забодаю». Край холста, который Эдик вез скрученным в рулон, начал сворачиваться, и гость — человек интеллигентный, поэт Богородицкий, — наступил на этот край носком ботинка, продолжая рассматривать быка. Эдик тоже смотрел, тоже молчал.
— Н-да, — вздохнул наконец поэт. — Ну и мазня. Немного-то хоть отдал?
Эдик тоже вздохнул. Савва Богородицкий был самым любимым его клиентом, платил щедро, не торговался никогда, но кроме икон, ничем не интересовался; был, правда, случай, когда он у Эдика увидел на столе золотой царский червонец, совсем не диковина ведь, но почему-то взволновала его монетка, долго держал в руках, рассматривал и не глядя купил за сто рублей, но это действительно был единственный случай, уникальный, и позже Эдик понял, в чем было дело — монетку поэт снес ювелиру, тот ее обточил по размеру и припаял к довольно вульгарному, торгующие на центральном рынке грузины такие любят, перстню-печатке, и теперь у, между прочим, члена партии и члена союза писателей Богородицкого был уникальный перстень с портретом царя Николая второго, и, показывая его знакомым, Эдику в том числе, поэт, раскатисто окая, говорил — я его и на партсобраниях не снимаю, — и хохотал.
— Мазня, — повторил поэт. — Хрущев все-таки прав был, когда сказал, — и снова окая: — Пидорасы! Эрнст Неизвестный? — последнее, возможно, было непонятной Эдику шуткой, а не вопросом, но он серьезно ответил, что на обороте холста указана фамилия автора — Лысенко, и год написания — 1920.
— Лысенко, Лысенко, — поморщил лоб Богородицкий. — Знаю только академика селекционера, может, он быков и рисовал для своей науки? — и это уже точно была шутка, потому что, встретив недоуменный взгляд Эдика, поэт засмеялся и даже вытер подступившую слезу.
— Слушай, — сказал поэт. — Если мне не понравилось, то и никому из наших не понравится, ни Илье Глазунову, ни Антонину Свешникову, русские такое не любят. Кто ценит икону, тому абстракцизм чужд. Тебе надо как раз к пи-до-ра-сам, — и замолчал выжидательно.
— Да где ж их искать, — растерялся Эдик.
— Вообще в посольствах самое верное дело, — наставительно произнес Богородицкий. — У иностранных дипломатов хороший тон — покупать современную живопись, а у тебя двадцатый год, классика абстракционизма, — тут уже правильно сказал, не коверкая. — Не знаю, что это за Лысенко, но у них же свои классики, Шагал там или Малевича сейчас они скупают. Есть, я слышал, какой-тот грек в посольстве, вроде наш, советский, но вообще я бы тебе туда не советовал — кагебе возьмет на карандаш, и хлопот не оберешься, или вообще посадят. Попробуй у наших пидорасов. Вот Вознесенский Андрюша, я слышал, Шагала любит, ему и твой бычок понравится. За портрет не ручаюсь, а бычок да, смотри какие глазищи, — Савва уставился в глаза быку и как будто замер на месте, загипнотизированный. Мотнул головой, продолжил:
— Телефончик Вознесенского я тебе скажу, но ты уж не выдавай ему, что я тебе номер дал — меня он не выносит, так что и тебе от моей рекомендации пользы не будет.
Достал засаленную записную книжку, продиктовал цифры.
Глава 11
Забросив по пути ребенка к своей маме, Валентина пешком дошла до площади и поднялась по ступеням к дубовым дверям музея. На ходу проверила телефон — от мужа ничего, от полицейских тоже.
В кабинете тихо, бумаг на подпись совсем немного, телефон молчит — привычное, в общем, затишье, тоска. Постояла у окна, еще раз взглянула на телефон, пошла осматривать свое хозяйство. В пустых залах, конечно, тоже было от чего затосковать — прялки, глиняные свистульки, пыльные чучела местной фауны, макет града Китежа, обломки беспилотника в экспозиции, которая теперь называлась «Чечня, Грузия, Украина — далее везде?», — и только в зале с картинами, как всегда, собралась небольшая толпа то ли приезжих, то ли местных ценителей, и все, конечно, у «Быка».
Холст метр на метр двадцать, скромная рама, ну и бык — оранжевое солнце у хвоста, цветной узор на правом роге, и глаза, невероятные глаза, и Валентина помнила, как Игорь впервые развернул перед ней этот холст и сказал — посмотри в глаза, и она не могла оторваться, пока он не убрал картину и не спросил торжествующе: А ведь ты не верила?