Истинно свободний чаловеку, которий видит смисл не в удовольствиях, за которие он, в конце концов, должен расплачиватся — как говорится, лубиш кататся, луби и санка (санки) возит, — а в том, читоби бит на одном уровне с Богом, нашим Творцом. А для этого надо трудится в поте лиса (лица) и тварит (творить), чего как раз «бараны» не могут. Животние живут толко инстинктами, но не чаловек. Чало-век! Это звучит… гордо! Ба-ран… Это звучит оскорбително. Когда я пьян… мине море по колено. Я могу говорит правду. Н-да… Чаловек… «Всё – в чаловеке, всё для чаловека!», — как сказал Сатин-ака из пьеси Горкого «На дне». Далше он говорит: «Сушествует тока чаловек, все же осталное – дело его рук и его мозга! Чало-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Ча-ло-век! Надо уважат чаловека! Не жалет… не унижат его жалостею… уважат надо!»
—Так випием за чаловека, а? — предложил разговорившийся Джурабай слушателям.
—Да… Джурабай-ака, — с неподдельным изумлением сказал джигит, —не ожидал я от вас такой прыти! Как же вы вдарили! Не выпить за человека — это будет свинством с нашей стороны, оскорблением человека и, прежде всего, человека внутри нас. Выпьем, Джурабай-ака!
—А, маладес, ийгит-ака! Балли! Яшанг! — воскликнул оратор, чокнулся со всеми и опрокинул свой спиртной коктейль в себя. Другие же выпили, кто квасу, кто лимонаду, а кто колу.
—Хорошо это… чувствоват себя чаловеком, а не «бараном», — продолжал доморощенный философ. —Когда я иду по улисе, «пастухи», «алабаи», а также самие борзые «барани» смотрят на меня, как на неправилного «барана», отбившегося от стада… и сторонятся и оглядиваются… «Алабаи» лают на меня: «Алькаш!», а «барани» блеют мине вслед: «Шарлатан! Иди работай!». То есть, травку вме-е-е-есте с ним жеват. Это и есть у них, у «баранов» работа. Зачем мене такая работа? Я же не «баран»! Работать!.. Для чего? Читоби бит ситым? — мужчина засмеялся. —Я всегда презирал «баранов», которые слишком заботятся о том, читобы бит ситими… Не в этом дело, молодие люди! Не в этом дело! «Чаловек – више! Чаловек – више ситости!» — как сказал Сатин-ака. Ну, а если вы посмотрите на «баранов», то это — всего лишь паства, не более. И не важно, во што они веруют… Они не самодостаточни и трепешут всю жизн, думая о загробной жизни, также видуманной гением чаловека.
Джурабай замолчал. Наступила долгая пауза. Никто из молодых людей не рисковал вступать в разговор с «оратором», кроме джигита. Для всех остальных Джурабай был неприкасаемым, и он это прекрасно понимал и, пожелав хорошего дня молодым людям, встал и ушел, не забыв прихватить с собой стакан.
Джигит еще долго смотрел вслед неряшливо одетому «философу» и даже было видно по нему, что он хотел побежать и остановить того, что-то спросить, сказать… но продолжал малодушно сидеть, не порываясь встать и сделать то, что у него промелькнуло как молния в мыслях. В другой бы ситуации он, возможно, подчинился бы своему порыву, но, почему-то не в этой. Он сам не понимал, почему он упустил такого интересного человека. Вот так всегда бывает, принимаем людей по одежке и не провожаем потом по уму, если одежка не угодила — пусть даже у человека семь пядей во лбу! Какими бы мы ни были развитыми, а обывательщина и мещанство мы всасываем с молоком матерей. Об этом и думал наш герой…
(Вариант без искажений)
—Вы меня простите, молодые люди, — вмешался мужчина среднего возраста, как видно, подшофе, —но я грешным образом подслушал вашу ученую беседу. —Вы не против, если я минут на пять присоединюсь к вам и выскажу на этот счет свою мысль?
Этот плохо одетый мужчина с пыльными сандалиями на босу ногу сидел спиной к молодым людям и, оказывается, слушал весь их разговор. Пока он сидел и подслушивал, он попивал им приготовленный спиртной коктейль. Водку он принес в кафе с собой в плоской фляжке, которую он смешивал с заказанной Колой.
—А почему бы и нет, ака? — сказал джигит пьянчужке. —Присоединяйтесь!
Тот встал со своего места и подсел на освободившееся.
—Я обещаю, — начал низким, скрипучим голосом мужчина, да еще с акцентом, оглядывая своих визави, —я долго вас не задержу… Ах, да, прошу прощения, меня зовут Джурабай.