Встречает Иван да сын Горденович,
Берет-то ее да за белы́ руки,
Сымает ее да со добра коня,
Целует ее в уста саха́рные,
Заводит ее да во бел шатер.
Пировали-столовали трои суточки,
Оттуль молодцы да поворот дают.
Убирали шатры белополотняны,
Да скоро садятся па добрых коней,
Едут во стольный славный Киев-град.
Едут они да по чисту полю,
Им пала дорожка поперечная,
Поперечна дорожечка, кровавая,
Тут молодцы остановилися.
Говорил-то Иван сударь Горденович:
«Ты ой еси, Борис сударь Горденович!
Поедь со своим да со десяточком,
Изведай дорожечку кровавую».
На то Борис не ослышался,
Поехал со своим да со десяточком.
Поехали они да по чисту полю,
Им пала дорожка поперечная,
Поперечна дорожечка, кровавая,
Да тут молодцы остановилися.
Говорил Иван сударь Горденович:
«Ты ой еси, Самсон сын Колыбанович!
Ты поедь со своим да со десяточком,
Изведай дорожечку кровавую».
На то Самсон да не ослышался,
Уехал со своим да со десяточком.
Поехали они да по чисту полю,
Им пала дорожка поперечная,
Поперечная дорожечка, кровавая,
Да тут молодцы остановилися.
Говорил-то Иван сударь Горденович:
«Ты ой еси, старой да Илья Муромец!
Ты поедь со своим да со десяточком,
Изведай дорожечку кровавую».
Говорил-то старой да Илья Муромец:
«Ты ой еси, Иван сударь Горденович!
Ты оставь себе меньшого слугу-па́робка».
Говорил-то Иван сударь Горденович:
«Поезжай со своим со всем десяточком».
Говорил-то старой да Илья Муромец:
«Ты оставь себе меньшого слугу-па́робка».
Скричал-то Иван сударь Горденович:
«Говорят, поезжай со всем десяточком!»
На то старо́й да не ослышался,
Поехал со всем своим десяточком.
Поехал Иван сударь Горденович
Со душкой Маринкой Белой лебедью.
Заехали они да в леса темные
Да тут-то они остановилися.
Раскинули шатер белополотняный,
Легли они спать да опочив держать.
Как о ту было пору, о то время
Наехал Васенька Окулович.
Кричит-то Василий во всю голову:
«Ты ворона, ты ворона пустопёрая!
Ты та же сорока огумённая!
Куда полетел по чисту полю?
Да полно те спать, право, пора вставать».
Ото сна тут Иван пробужается.
В одной-то рубашечке без пояса,
В одних-то чулочках без чоботов
Выскакивал скоро вон на улицу,
Бежит-то ко Васеньке навстречу же.
Едет Василий на добро́м коне,
Махнул-то Василий саблей вострою,
На то же Иван да был увертливый,
Подвернулся под гриву лошадиную, —
Промахнулся-то Васенька Окулович.
Хватил-то Иван да за русы кудри
Да сдернул его да со добра коня
На ту же на матушку сыру́ землю,
Садился ему да на белы́ груди,
Расстегивал пуговки вольячные:
«Ай ты душка Маринка Лебедь белая!
Подай-ко кинжалище булатен нож
Распороть-то бы да груди белые,
Посмотреть-то бы да ретиво́ сердце».
У него, у Василья у Окуловича,
Да во рту язык вороча́ется:
«Душка Маринка Лебедь белая!
За им-то те быть, будешь служанкой слыть,
За мной-то те быть, будешь царицей слыть».
Прибежала Маремьяна дочь прекрасная,
Попутала Ивана да Горденова,
Да справился Васенька Окулович.
Скакал-то Василий на резвы ноги,
Прижимали Ивана ко сыру дубу
Да опутали во путинки шелковые:
«Да тебе сырой дуб да молода жена!»
Заходили они да во бел шатер,
Не закинули у шатра да полу правую,
Легли они спать да опочив держать.
Во ту пору было и во то время,
Прилетели из чиста поля два голубя,
Садились они да на сыро дубье,
На самые они да на вершиночки.
Увидел-то Василий да двух го́лубов,
Хватил у Ивана тугой лук,
Хватал его стрелочку каленую,
Натягивал Васильюшко тугой лук,
Стрелял-то Василий в этих голубов,
Не дошедши стрела их поворот дает,
Разлеталася Васеньке в белы́ груди,
Распорола его да груди белые,
Сомешалась его да кровь со печенью.
Да тут Василью смерть случилася.
Выходила Маремьяна из бела шатра,
Она кланялась Ивану в ногу правую:
«Прости глупу бабу во перво́й вине». —
«Спростай-ко меня да от сыра́ дуба,
Прощаю тебя да во перво́й вине». —
Распростала опутинки шелковые,
Спростался Иван сударь Горденович,
Одевается в свое да платье цветное
Да скоро садится на добра коня,
А душка Маринка за им же тут.