Доходили они до палат белокаменных,
Доходили они да до красна крыльца;
Пошли ведь они да на красно крыльцо, —
И ступешек до ступешка да догибается,
А белы-то сени потряхаются.
Зашли они во светлу во светлицу, —
С боку на бок светлица зашаталася,
Все ествы на столах да поплескалися,
Еще все богатыри испугалися.
Говорил тогда Владимир-князь:
«Да проходи-ко, Дунаюшко сын Иванович,
Милости прошу да в почестен пир [...]
Хлеба-соли кушати да переваров пить.
Ты садись, куда хочется [...],
Куда надобно, куда место есть».
Садился Дунай во тот стол задний же
Подле своего брата подле крестового.
Наливали ему чару да зелена вина
А не малу — не велику да полтора ведра;
Вторую чарочку наливали же
А не малу — не велику да два ведра;
В третью чару наполняли ровно три ведра.
У Дунаюшка в глазоньках помутилося,
У Дунаюшка черны очи расходилися,
Еще стал-то Владимир да такова слово,
Таково слово молвити он да ласково:
«Будто знаешь ты, Дунаюшко, —
Да во Шахове, во Ляхове короля да Ляховинского.
Есть у него ведь две дочери хорошие:
А больша-та дочь Настасья Королевична —
В чистом поле поленица преудалая,
Еще мне она да не обручница;
Я слыхал, ведь будто есть Опраксея;
Как станом она статна, как умом сверстна,
Та будет мне-ка да обручница,
А обручница да молода жена;
Не можешь ли ты мне ее высватать,
Не можешь ли мне достать ее?»
Взялся Дунаюшко да высватать,
Достать Владимиру молоду жену,
Молоду жену да как Опраксею.
Говорил Владимир стольнокиевский:
«Бери-ко золотой казны да сколько надобно,
Бери-ко силушки да числа-сметы нет». —
«Золотой мне казной не откупишься,
Да ратью-силой великой мне не ратиться;
Дай мне только брателка крестового,
[Молода Добрынюшку Микитича]». —
«Бери-ко себе да кого те надобно».
Ставали-то ребятушка со скамеечек дубовыих,
Из-за тех же столов да белоду́бовых,
Из-за тех скатертей, питей-ествей сахарных.
Снаряжались они в платье светлое,
Брали оборонушку — палицу боёвую.
Выходили они да на широкий двор,
Выбирали себе да добрых коней,
Добрых коней серых да все на яблоках.
Еще брали они уздицы все тесмяные,
Седелышка седлали да черкальчаты,
Еще плеточки брали разношелковы,
Понюгали они да добрых коней,
Отправлялись они да во чисто поле.
Они ехали-пластали шестеро суточек,
Да доехали до города до Ляхова,
До того же короля Ляховинского,
Раздернули свой шатер полотняный.
[Говорил Дунаюшко таково слово:]
«Ты живи-ко, Добрынюшка, у бела шатра,
Ты пой-корми да добрых коней,
А я пойду во город да во Шахов же
К тому королю да Ляховинскому
За тем же делом да за сватовством, —
Мне добром не дадут, дак я лихо́м возьму.
Когда выйду на красно́ крыльцо,
Заиграю во рожки да во зво́нчаты, —
Не умешкай времечка, скоро будь же тут».
Пошел Дунаюшко во город Ляхов же,
Приходит к королю да Ляховинскому,
Он помолился богу, поздоровался.
Принимал его король Ляховинский же:
«Милости прошу, Дунаюшко сын Иванович,
По старой дружбе да по жире же,
По-старому, по-прежнему хлеба-соли кушати,
Хлеба-соли кушати да переваров пить». —
«Я приехал к тебе не хлеб-соль есть [...],
Я заехал к тебе не переваров пить, —
Я приехал за добрым делом за сватовством:
У меня есть жених да Владимир-князь,
У тебя невеста — Опраксея Королевична».
Отвечал ему король да Ляховинскии:
«Я отдам ли за того за нищего,
Я отдам ли за такого ведь убогого.
Да за такого за калику переезжего?»
Тут Дунаюшку за беду пошло,
За беду пошло да за великую,
За великую досаду показалося.
Запышал-замычал да сам вон пошел [...],
Начал он рубить всех придверников,
Начал он рубить да всех ключников,
Он добрался до тех дверей до замочныих,
Он сорвал все замки крепкие.
Он зашел во светлую во светлицу,
Где сидит-то Опраксея Королевична,
Ведь одна сидит да красенца ткет.
Помолился он богу да поздоровался.
Выставала она да на резвы ноги,
Отвечала Дунаюшку сыну Ивановичу:
Милости просит жить по-старому,
Милости просит жить по-прежнему.
«Я к вам приехал жить да не по-старому,
Я приехал к вам жить да не по-прежнему, —
Приехал я за добрым делом — за сватовством:
У меня есть жених да как Владимир-князь».
Опали тут у ней да белы ручушки,
Выпал челнок да из белых рук,
Скатились резвы ножечки с подножечек,
Не забегали подножечки по набилочкам,
Не залетал у ней челнок во право́й руке.
Как выпал на прошесь из право́й руки.
Заплакала Опраксея слезами горючими
Да засрежалася в дорожечку,
Засобирала да котомочки,
Собрала-снарядила да всю себя.
Вывел ее Дунай да на белы сени,
Увидала она: на белых сенях все прибитые,
Да все прибиты, все прирублены,
Еще все сени кровью украшены.
Заплакала-зарыдала плачью горючею,
Запричитала да отцу с матушкой:
«Уж ты ой еси, батюшко да красно солнышко!
Уж ты ой ведь, матушка да заря утрення!
Вы умели меня скормить-вы́растить,
Да не умели меня взамуж выдати
Без бою, без драки-кроволития».