Выводил он ее да на красна крыльцо,
Заиграл он в рожки звончатые.
Поспешен был Добрынюшка на добрых конях.
Обуздали-обеседлали да добрых коней.
И садил Дунаюшко Опраксею,
Садил ее во седелышко во черкальское.
Отправлялись они да во чисто поле,
Выезжали на чисто поле, на укра́инку.
Увидели они ископыть великую.
Окричал Дунаюшко Добрынюшку:
«Остановись-ко, Добрынюшка, на чистом поле».
Остановился Добрынюшка на чистом поле,
Сошел-то Дунаюшко со добра коня,
Посмотрел же эту ископыть великую
Да говорил-то Добрынюшке таково слово:
«Ты бери-ко Опраксею Королевичну
Ко себе во седло да на добра коня
Да вези-ко ее в стольный Киев-град,
Да венчай их с князем Владимиром,
Не дожидайте меня за те столы дубовые».
Поехал-то Дунаюшко во праву руку
Да за той же ископытью великою.
Еще ехал он времечка да немного же,
Ехал времечка да одни суточки.
Он наехал ведь шатер белополотняный, —
Лежит во шатре да Настасьюшка,
В чистом поле поленица преудалая,
Спит сном глубоким богатырскиим[...].
[Разбудил ее Дунаюшко от сна да от глубокого.]
Говорила Настасъюшка Дунаюшку:
«Поедем ноне к нам во Ляхов же
Еще жить по-старому, по-прежнему».
[Отвечал Дунаюшко Иванович:]
«Еще я служу нонче как ведь по Киеву,
Я стою за тот за стольный Киев-град.
Я ведь был нонче во городе Ляхове,
Я увез у вас Опраксею Королевичну
За того же Владимира стольнокиевска».
Это слово не по нраву показалося,
Не по разуму понравилась речь-гово́рюшка.
Омывалася ключевой да свежей водочкой,
Снаряжалася во цветно платьице:
«Да поедем-ко, Дунаюшко, во чисто поле,
Да разъедемся мы в три прыска лошадиныих,
Да мы съедемся близко-по́близко,
Мы побьемся палицами боёвыми,
А порубимся саблями вострыми,
Потычемся мы вострыми копьями» [...].
Уж они съехались близко-на́близко,
Они билися-дралися трои суточки,
Поломали все палицы боёвые,
Исщербали все сабельки вострые,
По наснасткам поломались востры копьица,
Не могли друг дружку из седла вышибти.
Тогда соходили они с добрых коней,
И бралися они в охапочку,
И боролися они да трои суточки,
Они не могли друг друга бросити[...].
Подопнул Дунай Настасьюшку под ногу правую,
Да повалил ее на матушку сыру землю.
Он садился ей да на белы груди,
Расстегивал у ней латы богатырские,
Вынимал он свой булатный нож
И хотел пороть, смотреть да ретиво сердце.
Захватила она его руку правую,
Задержала его да булатный нож:
«Не пори-ко у меня да белых грудей,
Не смотри-ко ты да ретива сердца,
А бери-ко ты меня за белы руки,
Станови-ко ты меня да на резвы ноги,
Я буду тебя звать нонче обручником,
Уж я буду тебя звать да молодым мужем.
Мы поедем с тобой да во Киев-град,
Мы примем с тобой да золоты венцы.
Уж я буду повиноваться, как лист траве,
Уж я буду покоряться да молодой женой».
Брал Дунай ее за правую за ручушку,
Становил он ее да на резвы ноги,
Целовал-миловал в уста сахарные.
Уздали, седлали добрых коней
Да поехали навеселе.
Брала она в руки каленый лук,
Клала она в лук да стрелочку каленую,
Стреляла она ему да по пуховой шапочке.
Обернулся Дунай да говорил Настасьюшке:
«Не шути-ко шуток много же,
Я буду отшучивать, каково тебе будет же».
Отвечала Настасья Королевична:
«Летели да белы лебеди,
Я стреляла да белых лебедей,
Как обнизила стрелочка да каленая».
Еще ехали времечка все немного же,
Еще клала в лук стрелочку каленую
И стреляла-то Дунаюшку в могучи плечи.
Оглянулся Дунаюшко назад себя:
«Еще полно же, Настасьюшка, шутки шу́тити,
Я ведь буду те отшучивать».
[Отвечала Настасья Королевична:]
«Да летели серы гусеньки,
Я стреляла ведь по серым гусям,
Обнизила стрелочка да каленая,
Еще пала ведь по могучим плечам».
Еще ехали немного поры-времечка.
Натягивала она каленый лук
Да клала она стрелочку каленую,
Спускала ему стрелочку во праву руку.
Обернулся Дунаюшко позади себя:
«Еще полно же, Настасьюшка, шуточки шутить, —
Еще я буду отшучивать, каково тебе?» —
«Летели серы гуси да серы утицы,
Я стреляла по серым гусям да утицам»[...].