Иде старый казак Илья Муромец.
Идет молодец по новым сеням,
Идет он, будто подпирается,
Ступененки, мостинки подгибаются.
Отворяет дверь он на пяту,
Крест кладет по-писаному,
Поклон ведет по-ученому,
Здравствует князя со княгинею:
«Здравствуешь, Владимир стольнокиевский
Со своей со княгиней со Опраксией!
А чего кричишь, тревожишься?»
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Ай же ты, старый казак Илья Муромец!
Как на наше село на прекрасное,
На славный на Киев-град,
Наехал собака Калин-царь,
Хочет от жива мужа жену отнять,
А стольную княгиню Опраксию».
Говорит Ильюша таковы слова:
«Ай же, князь стольнокиевский!
Мои белы ручки примахалися,
Бьючись татаровей поганыих;
Мои резвы ножки прискакалися,
Мои ясны очи помутилися,
Глядючись на татаровей поганыих.
Не могу больше служить-стоять
За славен за стольный Киев-град».
Тут-то Ильюша поворот держал.
Отперлись все могучие богатыри.
Тут-то князю не дойдет сидеть.
Пришла-то беда неминучая,
Бежал он на выходы высокие,
Закричал он во всю голову:
«Ай же вы, русские могучие богатыри!
Подьте ко князю ко Владимиру
На тую на думу на великую».
Идет млад Ермак Тимофеевич,
Идет молодец по новым сеням,
Идет он — будто подпирается,
Ступененки, мостинки подгибаются,
Крест кладет по-писаному,
Поклон ведет по-ученому,
Здравствует князя со княгинею:
«Ай же ты, мой любимый дяденька!
А чего кричишь, тревожишься?»
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Ай же ты, мой любимый племничек!
Как на наше на село на прекрасное,
На славный на Киев-град,
Наехал собака Калин-царь,
Хочет от жива мужа жену отнять,
А стольную княгину Опраксию».
Говорит Ермак Тимофеевич:
«Ай же ты, любимый мой дяденька!
Я могу служить-стоять за стольный Киев-град.
А есть ли у тебя латы-кольчуга в сорок пуд,
Есть ли палица мне в сорок пуд,
А есть ли мне добрый конь
Возить удалого добра молодца?» —
«Ах ты, млад Ермак Тимофеевич!
Ты дитя захвастливо, заносливо,
Заносливо дитя, неразумное:
Не служить, не стоять те за Киев-град!» —
«Ай же ты, мой любимый дяденька!
Я могу служить-стоять за Киев-град,
Только дай мне латы-кольчугу в сорок пуд.
Палицу дай сорокапудовую
И дай мне добра коня богатырского». —
«Ступай, Ермак, на конюшенку,
Выбирай себе добра коня по́-люби;
А латы-кольчута на конюшне есть,
Палица есть тая богатырская».
Тут бежал Ермак на конюшенку,
Выбирал себе добра коня по́-люби,
Выбирал себе палицу богатырскую,
Облатился молодец, окольчужился,
А латы-кольчуга призаржавели;
Бросил он латы о кирпичен пол,
Слетела ржа от лат-ко́льчуги.
Седлал он своего добра коня
И поехал по раздольицу чисту полю.
А едет он по чисту полю:
На том раздольице чистом поле
Собиралось тридцать богатырей без одного;
Сидят молодцы в белом шатре,
Во белом шатре белополотняном,
Сидят молодцы, забавляются,
Играют в шашки-шахматы,
Во тыи велеи золоченые;
Спит Илья Муромец на кровати — рыбий зуб,
Под тем одеяльцем соболиныим.
Закричал Ермак во всю голову:
«Ай же ты, старый казак Илья Муромец!
Спишь, молодец, проклаждаешься,
Над собой невзгодушки не ведаешь:
На наше село на прекрасное,
На славен на Киев-град,
Наехал собака Кадин-царь».
Говорит Ильюша таковы слова:
«Ах ты, млад Ермак Тимофеевич!
А поди ты на гору на высокую,
На тое на шеломя оскатное,
Смотри во трубочку подзорную
На эту на силу на татарскую:
Многим ли нам молодцам ехати,
А двум ли, трем ли молодцам ехати,
Али всем русским богатырям?»
Скоро Ермак поворот держал,
Приезжал на гору на высокую,
На тое на шеломя оскатное,
Смотрел во трубочку подзорную
На эту на силу на татарскую:
Нагнано тут силы татарския,
Что мать сыра земля колыблется,
Колыблется земля, погибается;
Ни где силы край есть,
Померкло солнышко красное
От того от пару от татарского.
Разгорелось сердце богатырское,
Богатырское сердце, молодецкое, —
Приправливал он своего добра коня
Во этую во силу во татарскую,
Заехал молодец во середочку,
Начал он силушку охаживать:
Куда махнет палицей, туда улица,
Перемахнет — переулочек.
День он бьется не едаючись
И добру коню отдо́ху не даваючись;
И другой день бьется и другую ночь;
По третий день бьется и по третью ночь.