Тут скакали нынь все русские богатыри.
Говорит-то стар казак Илья Муромец:
«Да кого же нам послать нынь за богатырем?
Да послать нам Самсона Колыбанова, —
Да он ведь роду-то сонливого,
За неви́д потерят свою буйну голову;
Да послать нам Дуная, сына Иванова, —
Да он ведь роду-то заплывчива,
За невид потерят свою буйну голову;
Да послать нам Алешеньку Поповича, —
Да он ведь роду-то хвастливого,
Потеряет свою буйну голову;
Да послать-то нам Мишку Торопанишка, —
Да он ведь роду торопливого,
Потеряет свою буйну голову;
Да послать-то нам два брата, два родимыя,
Да Луку-де, Матвея — детей Петровичей, —
Да такого они роду-то ведь вольного,
Они вольного роду-то, смиренного,
Потеряют свои да буйны головы;
Да послать-то нам Добрынюшку Микитича, —
Да он ведь роду он-то вежлива,
Он вежлива роду-то, очестлива,
Да умеет со молодцем соехаться,
Умеет он со молодцем разъехаться,
Умеет он молодцу и честь воздать».
Да учуло тут ухо богатырское,
Да завидело око молодецкое,
Стал тут Добрынюшка сряжатися,
Стал тут Добрынюшка сподоблятися;
Побежал Добрыня на конюшен двор,
Да и брал он коня да семи цепей,
Да семи он цепей да семи розвязей.
Клал на коня да плотны потнички,
На потнички клал да мягки войлочки,
На войлочки седелышко черкальское,
Двенадцать он вяжет подпруг шелковых,
Да тринадцату вяжет чересхребетную,
Через ту же он степь да лошадиную, —
Да не ради басы да молодецкоей,
Ради крепости вяжет богатырскоей.
Тут приснял он шапочку курчавую,
Простился со всеми русскими богатырьми.
Не видно поездки да молодецкоей,
Только видно, как Добрыня на коня скочил,
На коня он скочил да в стремена ступил,
В стремена-те ступил да он коня стегнул.
Хоробра была поездка молодецкая,
Хороша была побежка лошадиная,
Во чистом поле видно — курева стоит,
У коня из ушей да дым столбом валит,
Да из глаз у коня искры сыплются,
Из ноздрей у коня пламя мечется,
Да и сивая грива расстилается,
Да и хвост-то трубой да завивается.
Наезжает богатыря на чистом поле,
Заревел тут Добрыня да во первой након:
«Уж я верный богатырь, — дак напуск держу,
Ты неверный богатырь, — дак поворот даешь».
А и едет татарин, да не оглянется.
Заревел-то Добрынюшка во второй након:
«Уж я верный богатырь, — дак напуск держу,
Ты неверный богатырь, — дак поворот даешь».
А и едет татарин, да не оглянется.
Да и тут-де Добрынюшка ругаться стал:
«Уж ты, гадина, едешь, да перегадина!
Ты сорока, ты летишь, да белобокая,
Да ворона, ты летишь, да пустоперая,
Пустопера ворона, да по загуменью!
Не воротишь на заставу караульную,
Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?»
А и тут-де татарин да поворот дает,
Да снимал он Добрыньку со добра коня,
Да и дал он на... по отяпышу,
Да прибавил на... по алябышу,
Посадил он назад его на добра коня:
«Да поедь ты, скажи стару казаку, —
Кабы что старой тобой заменяется?
Самому ему со мной еще делать нечего».
Поехал Добрыня да едва жив сидит;
Тут едет Добрынюшка Никитьевич
Ко тому же к своему да ко белу шатру,
Да встречает его нынче стар казак,
Кабы стар казак да Илья Муромец:
«Ох ты ой еси, Добрынюшка Никитич млад!
Уж ты что же едешь не по-старому,
Не по-старому едешь да не по-прежнему?
Повеся ты держишь да буйну голову,
Потопя́ ты держишь да очи ясные».
Говорит-то Добрынюшка Никитич млад:
«Наезжал я татарина на чистом поле,
Заревел я ему да ровно два раза,
Да и едет татарин не оглянется;
Кабы тут я ровно ругаться стал.
Да и тут татарин да поворот дает,
Да сымал он меня со добра коня,
Да и дал он на... да по отяпышу,
Да прибавил он еще он по алябышу,
Да и сам он говорит да таковы речи:
«Да и что-де старой тобой заменяется?
Самому ему со мной да делать нечего!»