Тут старому да за беду стало,
За великую досаду показалося;
Могучи его плеча да расходилися,
Ретиво его сердцо разгорячилося,
Кабы ровно-неровно — будто в котле кипит.
«Ох вы ой еси, русские богатыри!
Вы седлайте-уздайте да коня доброго,
Вы кладите всю сбрую да лошадиную,
Кладите всю приправу богатырскую».
Тут седлали-уздали да коня доброго.
Да не видно поездки молодецкоей,
Только видно, как старой на коня скочил,
На коня он скочил да в стремена ступил.
Да и приснял он свой пухов колпак:
«Вы прощайте, дружинушка хоробрая!
Не успеете вы да штей котла сварить, —
Привезу голову́ да молодецкую».
Во чистом поле видно — курева стоит,
У коня из ушей дым столбом валит,
Да из глаз у коня искры сыплются,
Из ноздрей у коня пламя мечется,
Да и сива-де грива да расстилается,
Да и хвост-от трубой да завивается.
Наезжает татарина на чистом поле,
От того же от города от Киева
Да и столько-де места — да за три по́прища.
Заревел тут старой да во первой након:
«Уж я верный богатырь, — дак я напуск держу,
Ты неверный богатырь, — дак поворот даешь».
А и едет татарин, да не оглянется.
Да и тут старой заревел во второй након:
«Уж я верный богатырь, — дак я напуск держу,
Ты неверный богатырь, — дак поворот даешь».
Да и тут татарин да не оглянется.
Да и тут старой ругаться стал:
«Уж ты, гадина, едешь, да перегадина!
Ты сорока, ты летишь, да белобокая,
Ты ворона, ты летишь, да пустоперая,
Пустопера ворона, да по загуменью!
Не воротишь на заставу караульную,
Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?»
Кабы тут-де татарин поворот дает,
Отпустил татарин да нынь сера волка,
Отпустил-то татарин да черна выжлока,
Да с права он плеча да он воробушка,
Да с лева-то плеча да бела кречета.
«Побежите, полетите вы нынь прочь от меня,
Вы ищите себе хозяина поласкове,
Со старым нам съезжаться — да нам не брататься,
Со старым нам съезжаться — дак чья божья помочь».
Вот не две горы вместе да столканулися, —
Два богатыря вместе да тут соехались,
Да хватали они сабельки нынь вострые,
Да и секлись, рубились целы суточки,
Да не ранились они, не кровавились,
Вострые сабельки их да изломалися,
Изломалися сабельки, исщербилися;
Да бросили тот бой да на сыру землю,
Да хватали-то палицы боёвые,
Колотились, дрались да целы суточки,
Да не ранились они да не кровавились,
Да боёвые палицы загорелися,
Загорелися палицы, распаялися;
Да бросали тот бой на сыру землю,
Да хватали копейца да бурзамецкие,
Да и тыкались, кололись целы суточки,
Да не ранились они, не кровавились,
По насадке копейца да изломалися,
Изломалися они да извихнулися;
Да бросили тот бой на сыру землю,
Да скакали они нонь со добрых коней,
Да хватались они на рукопашечку.
По старо́му по бесчестью по великому
Подоспело его слово похвальное,
Да лева его нога да окользилася,
А права-то нога и подломилася,
И падал старой тут на сыру землю,
Да и ровно-неровно будто сырой дуб.
Заскакивал Сокольник на белы́ груди,
Да и разорвал лату да он булатную,
Да и вытащил чинжалище, укладен нож,
Да и хочет пороть да груди белые,
Да и хочет смотреть да ретиво сердце.
Кабы тут-де старой да нынь расплакался:
«Ох ты ой есть, пресвята мать Богородица!
Ты почто это меня нынче повыдала?
Я за веру стоял да Христовую,
Я за церкви стоял да за соборные».
Вдруг не ветру полоска перепа́хнула, —
Вдвое-втрое у старого да силы прибыло,
Да свистнул он Сокольника со белы́х грудей,
Да заскакивал ему да на черны́ груди,
Да и разорвал лату да все булатную,
Да и вытащил чинжалище, укладен нож,
Да и ткнул он ему да во черны́ груди, —
Да в плече-то рука и застоялася.
Тут и стал старой выспрашивать:
«Да какой ты удалый добрый молодец?»
У поганого сердце-то заплывчиво:
«Когда я у те был на белых грудях,
Я не спрашивал ни роду тя, ни племени».
Да и ткнул старой во второй након, —
Да в локте-то рука застоялася;
И стал-де старой да опять спрашивать:
«Да какой ты удалый добрый молодец?»
Говорит-то Сокольник да таковы речи:
«Когда я у те был на белых грудях,
Я не спрашивал ни роду тя, ни племени,
Ты еще стал роды у мня выспрашивать».
Кабы тут старому да за беду стало,
За великую досаду да показалося,
Да и ткнул старой да во трете́й након, —
В заведи́-то рука да застоялася;
Да и стал-то старой тут выспрашивать:
«Ой ты ой еси, удалый добрый молодец!
Да скажись ты мне нонче, пожалуйста:
Да какой ты земли, какой вотчины,
Да какого ты моря, коя города,
Да какого ты роду, коя племени?
Да и как тя, молодца, именем зовут,
Да и как прозывают по отечеству?»
Говорит-то Сокольник да таковы речи:
«От того же я от камешка от Латыря,
Да от той же я девчонки да Златыгорки;
Она зла поленица да преудалая,
Да сама она была еще одноокая».
Да скакал-то старой нонь на резвы ноги,
Прижимал он его да ко белой груди,
Ко белой-де груди да к ретиву сердцу,
Целовал его в уста да нынь сахарные:
«Уж ты, чадо ли, чадо да мое милое,
Ты дитя ли мое, дитя мое сердечное!
Да съезжались с твоей мы ведь матерью
Да на том же мы на чистом поле,
Да и сила на силу прилучилася,
Да не ранились мы, не кровавились,
Сотворили мы с ней любовь телесную,
Да телесную любовь да мы сердечную,
Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили;
Да поедь ты нынь к своей матери,
Привези ты ее в стольно-Киев-град,
Да и будешь у меня ты первый богатырь,
Да не будет тебе у нас поединщиков».
Да и тут молодцы нынь разъехались.