Видели, как мо́лодец коня седлал,
Двенадцать подпруг со подругою натягал,
Не для басоты́ молодецкия, а для крепости богатырския.
Никто не видел поездочки богатырския;
Конь горы и долы промеж но́ги брал,
А маленькие речки хвостом устилал.
Приехал ко городу ко Киеву,
Перескочил через стену городо́вую,
Через те башни науго́льныя.
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Положил ярлык на ду́бов стол,
Оборотясь, приступил толь крепко, сам вон пошел.
Тут Владимир стольный киевский
Со своей женой Апраксией
Кричат сильных могучих бога́тырей:
«Уж вы гой есте, Добрыня Никитич и Алеша Попович млад!
Вы примайте ярлыки, распечатывайте,
Поскорее того прочитывайте,
Не утайте вы слова е́дного!»
Говорили Добрыня Никитич с Алешей Поповичем:
«Ярлык, князь батюшко, не радостный:
Из-за моря, моря синего,
Из-за синего моря, из-за Черного,
Подымался Батый-царь сын Батыевич,
Со своим сыном, с Таракашком,
Со любимым зятем, со Ульюшком.
Собрал собака силы трех годов,
Силы трех годов и трех месяцев;
За сыном было силы сорок тысячей,
За зятем было силы сорок тысячей,
Одних было сорок царей, царевичей,
Сорок королей, королевичей.
Подошел собака под стольный Киев-град,
Просит Батый у нас трех сильных могучих богатырей:
Богатыря — старого казака Илейку Муромца,
Другого бога́тыря — Добрыню Никитича,
Третьего бога́тыря — Алешу Поповича.
Похваляется: «Дашь — не дашь, за боём возьму,
Сильных богатырей под меч склоню,
Князя со княгинею в полон возьму,
Божьи церкви на дым спущу,
Чудны иконы по пла́вь реки,
Добрых мо́лодцев полоню станицами,
Красных девушек плени́цами,
Добрых коней табу́нами».
Надевал Владимир платье черное,
Черное платье, печальное.
Походил ко божьей церкви богу молитися;
В стрету идет нищая калика перехожая:
«Уж ты здравствуй, Владимир стольный киевский!
Ты зачем надел черное платье, печальное?
Что у вас во Киеве учинилося?» —
«Молчи, нищая калика перехожая,
Нехорошо у нас во Киеве учинилося:
Из-за моря, моря синего,
Из-за синего моря, из-за Черного,
Подымался Батый-царь сын Батыевич,
Со своим сыном, с Таракашком,
Со любимым зятем, со Ульюшком.
Собрал собака силы трех годов,
Силы трех годов и трех месяцев;
За сыном было сорок тысячей,
За зятем было силы сорок тысячей,
Одних было сорок царей, царевичей,
Сорок королей, королевичей.
Подошел собака под стольный Киев-град.
Просит Батый у нас трех сильных могучих бога́тырей:
Бога́тыря — старого казака Илейку Муромца,
Другого бога́тыря — Добрыню Никитича,
Третьего бога́тыря — Алешу Поповича.
Похваляется: «Дашь — не дашь, за боём возьму.
Сильных богатырей под меч склоню,
Князя со княгинею в полон возьму,
Божьи церкви на дым спущу,
Чудны иконы по пла́вь реки,
Добрых мо́лодцев полоню станицами,
Красных девушек плени́цами,
Добрых коней табу́нами». —
«Не зови меня нищей каликой перехожею.
Назови меня старым казаком Ильей Муромцем».
Бил челом Владимир до сырой земли:
«Уж ты здравствуй, стар казак Илья Муромец!
Постарайся за веру християнскую
Не для меня, князя Владимира,
Не для-ради княгини Апра́ксии,
Не для церквей и мона́стырей,
А для бедных вдов и малых детей!»
Говорит стар казак Илья Муромец:
«Уж давно нам от Киева отказано,
Отказано от Киева двенадцать лет». —
«Не для меня ради, князя Владимира,
Не для-ради княгини Апра́ксии,
А для бедных вдов и малых детей!»
Проводил Владимир Илейку во гридни княженецкие,
Посылал его ко царю Батыю сыну Батыевичу.