Я не скажу, что Федя самый британский кот. У него нет роскошных щек или умопомрачительной плюшевой шерсти. Но скажу только одно. Он самый красивый:) И я его люблю.
2005/07/18 Женька
У нас не такой уж большой офис. Нет, не очень большой, хоть и двухэтажный. Раньше здесь был детский сад. По утрам, наверное, пахло кашей, брякали крышками мятые алюминиевые кастрюли. На них еще красной краской писали «БОРЩ», но варили почему-то кашу.
А мамы приводили детей. Особенно зимой интересно было. Воздух еще синий, звезды выключились, морозно, а тебя везут на санках за веревочку. Мама загораживает весь обзор, зато можно есть снег. Потом двери садика открываются, и в нос бьет резкий горячий запах гороховой каши. Даже задыхаешься сперва. И сразу хочется домой. Домой, домой, домой… И глаза начинает щипать. Стоишь посреди раздевалки крестиком. Потому что столько шуб надето, аж руки в стороны. Тебя в двери мама боком занесла. Она, конечно, торопится на работу. И глаза от этого еще больше щиплет. Мама, возьми меня с собой… Она, естественно, сделает вид, что не слышит. Потому что растит тебя одна, без мужа, но ты еще не понимаешь, что в этом такого. Поцелует вспотевший лобик с отпечатанной шапкой и как-нибудь так некрасиво пригладит волосы, что сразу хочется отправить ее на работу. Иди уже, иди, предательница…
Когда я была маленькая, то все говорили: «Так нельзя, ну ты же уже взрослая!» А когда выросла, то они пошли на попятную, наверное. Потому что говорили: «Так нельзя, ты же еще маленькая».
На обед в садике давали очень вкусное: селедку с картошкой. Селедку я ела долго. Смаковала. Облизывала плавники, выедала из головы все мясо до глаз. Хорошо, если достанется хвост. Там мяса больше и плавник большой торчит, можно много соленого сока ссосать. Ради этого надо было первой помыть руки, чтобы успеть сесть к хвосту. Нам так и давали — голова или хвост. Я до школы думала, что селедка именно такая — голова и сразу хвост. Очень компактная рыба, ничего лишнего. А что у нее туловище есть это только поварам было известно. Может быть, они делились этим секретом с заведующей.
Потом ждешь маму. На площадке пасутся две группы — старшая и младшая. А ты голову в заборе между прутьями просунешь и торчишь так. Мимо проходят чужие взрослые, явно не мамы из вашего садика. А ты торчишь жалобно и, наверное, тебя так и хочется взять. Потому что такой ребенок замечательный торчит, любо дорого смотреть. В шапке торчит, в варежках, ангиной ни за что не заболеет. Даже если будет идти сто взрослых, маму можно различить быстро. Ее сразу видно, хоть она, конечно, не станет бежать и торопиться. От нее не дождешься такого. Обычно будет идти, как нормальная взрослая. Наверное, думает в этот момент: «Как же мне хочется скорее забрать своего ребенка, вот так бы и побежала! Но что я маленькая, что ли? Пусть все думают, что я каждый день ребенка забираю и ничего особенного в этом нет».
Вечером мама начнет рано укладывать спать. Ох, как же не хочется спать вечером… И тогда она станет петь колыбельные. Мама ложилась рядом и говорила, чтобы я закрыла глаза, а я ложилась на спину и смотрела в потолок. Лично моя мама не пела «не ложися на краю». Я была уже слишком взрослой для такой ерунды. Она пела, что «стоит средь лесов деревенька, жила там когда-то давненькооо, жилааа там когдааа-то давненькооо девчооонка по имени Женькааа». Дальше слов не помню, но смысл такой, что потом началась война и Женька ушла в партизаны. «В секрете была и в засаде, её уважали в отряде, еёёё уважали в отряяядеее, хотели приставить к награде». А потом мама замолкала на секунду и когда я ее толкала в бок, то она пела дальше, что «висит фотография в школе, шешнадцать ей было не болеее, шешнадцать ей было не болеее»… Дальше я не помню, потому что на этом месте у меня слезы капали в уши. Капли холодные, уши полные и слезы через них уже, наверное, внутрь головы заливаются. А сопли в нос втягивать нельзя — потому что боишься маму разбудить. Я в такой момент представляла, что бегу по лесу с винтовкой и стреляю в фашистов. Они меня, конечно, тоже убьют, как Женьку. Но я буду еще долго ползти и задыхаться. И поскольку был полный нос соплей, то я отчетливо представляла, как именно стану это делать. А потом я уже так умирала, что даже немножко отодвигалась от мамы — не запачкать бы ее кровью. Хотя, может, немцы и не убили Женьку. Могла же выйти ошибка! Просто она ушла в соседний лес и зря фашисты понадеялись, что все теперь будет хорошо. Даже портрет в ее школе повесили на всякий случай. Очень напрасно, на мой взгляд.