Если бы я попросила когда-нибудь найти для крупного плана руку человека с пальцем, завязанным в узел, то мне бы сказали: «Алеееся, ну где мы такого найдем?» А тут сам пришел. На тебе, бери.
Я звоню ассистенту и как бы спрашиваю: «Это злая ирония?» А он молчит, а потом говорит: «Алеся. Ну всего же одного пальца нет». Это как если бы вы пришли в детсад забирать сына, а вам выводят девочку. Вы говорите: «Так, стоп. У меня же сын, мальчик!» А вам отвечают: «Нуу… какая разница? Девочка тоже ребенок». А вы говорите: «Это злая ирония?» А вам отвечают: «Послушайте. Она тоже ест и играет, как и все дети. Не выебывайтесь». И одновременно вы чувствуете несправедливость, офигение, непонимание происходящего и желание разорвать на куски.
Или надо было снять кадр, как герой стоит и треплет в зубах кошку. Естественно, настоящее животное нельзя трепать зубами, поэтому реквизитора попросили сделать чучело кота. Он приносит рысь. Ну то есть попросили чучело кота, а он приносит рысь. Я как бы спрашиваю: «Это злая ирония?» А он говорит: «Понимаешь, была шкурка рыси. Нам ее жалко стало портить и резать под кота, поэтому — вот. Но это же небольшая рысь, Алеся». То есть в самом начале сцены герой появляется с кошкой, ее видно крупным планом. Она ходит туда-сюда и все зрители видят — это кошка и без вариантов. А потом раз — и рысь. Ну вот такое кино.
А потом нам надо было снять, как бросают с моста человека. Живого человека бросать с моста тоже можно, но если план общий, то достаточно бросить чучело в костюме героя. И нам приносят чучело. Режиссер смотрит на него и говорит: «А чью шкурку им жалко было испортить в этот раз? Гигантского баскетболиста?»
А потом мы вышли на смену и начали готовиться к съемке. Приехали милиционеры и сказали, что им плевать на все официальные разрешения, потому что сейчас по этой дороге поедет Уго Чавес, президент Венесуэлы, который посетил Москву с дружественным визитом. А по технике безопасности нельзя зажигать световые приборы, если кто-то такой едет. И восемьдесят человек группы ходили полночи и ждали, когда проедет президент. А потом стало понятно, что все равно уже не успеем снять и смену отменили. Вероятность, что именно по этой дороге и именно в нашу смену, и именно сегодня проедет именно президент настолько мала, что так не бывает. Но так было.
А потом каскадер, который дублировал главного героя в трюковых съемках, прыгал с моста. Запутал руку в страховочных тросах и сорвал себе фалангу пальца. Осталась торчать только косточка, а остальное наполнение пальца слетело, как наперсток. А потом вместо пострадавшего каскадера, которого увезли на скорой, срочно пришел другой. И оказалось, что у того другого нет ровно той же самой фаланги на точно таком же пальце. Давно уже нет, так получилось. А у нас (ну естественно) укрупнение на эту руку.
А еще у нас был запланирован один эпизод. Мы видим, что один человек (мужчина) сидит к нам спиной и по движению его руки понятно, что он занимается онанизмом. Никаких деталей не показываем, но всем понятно, что он шалит, назовем это так. В качестве актерской задачи звучит не очень по Станиславскому, но в контексте общего сюжета смешно и не пошло, честно говорю. Такая вот эпизодическая роль: онанист. По сценарию это должен был быть не совсем русский мужчина, а очень даже восточный. Ассистент по актерам (привет тебе, блять) сказал, что вот вам фотографии актеров, которые согласны на такую специфическую роль. Режиссер выбрал актера и утвердил. А потом оказалось, что ассистент не объяснил актеру, какая это роль. И выбранный человек отказался. Режиссер спрашивает «Алеся, какого хуя?», потому что он меня всегда так спрашивает. И вот вечер, завтра съемка, у нас нет актера. А перенести съемку нельзя, такие обстоятельства. И всю ночь вместе со всеми знакомыми кастинг-директорами я искала человека, который согласился бы онанировать в кадре. Актеры либо сразу бросали трубку, либо крутили пальцем у виска: «Вы в своем уме? Это стыд! Мы же восточные мужчины!» Плюс ко всему оказалось, что сейчас рамадан, а в рамадан они не онанируют. Через каждые десять минут мне звонил ассистент по актерам и торжественным голосом сообщал: «Алеся! Я нашел тебе онаниста!» Потом он присылал фотографию, а режиссер говорил: «Ну, нет. Это хуев дрочер, а не онанист». Понять вот эту тонкую грань между хуевым дрочером и милым сердцу онанистом очень сложно. Я никогда в жизни не умоляла стольких мужчин заниматься онанизмом. Вспоминала суть актерской профессии, рассуждала о разноплановости ролей и черт еще знает, что несла. А когда его нашла (а я его нашла), то никогда бы раньше не подумала, что буду так рада согласию мужчины подрочить в моем присутствии. А еще когда он согласился, то начала уговаривать его сделать это подешевле, потому что если бы продюсер услышал, сколько стоит нынче дрочить, то он бы спросил «Алеся, какого хуя?», потому что этот вопрос был бы очень даже в контексте ситуации.