Такая тактика оказалась для русских генералов полной неожиданностью. За что хвататься? Что защищать при тех скудных средствах и резервах, что остались в распоряжении генерал-лейтенанта Галафеева (сказались-таки потери прошлого года!)? Кого наказывать первым — жителей Большой Чечни, одними из первых поддержавших Шамиля, или Малой, где собирались бывшие мирные, предатели, бросившие свои дома и поля, поверив несбыточным обещаниям пришлых мюридов? Восстание надтеречных чеченцев, убивших многих своих правителей, офицеров русский службы, грянуло как гром среди ясного неба для командира нового Чеченского отряда. Ему не хватило гибкости мгновенно среагировать на изменившуюся обстановку.
Отставленный от должности генерал-майор Пулло интриговал за его спиной, донося военному министру из Грозной: «Незнание края, образа войны с горцами и незнание их характера было, может быть, причиною, что действия его были нерешительными, отчего, вероятно, развилось общее беспокойство в Чечне». Напрасные потуги. Пулло уже был назначен козлом отпущения, и ничто не могло ему помочь.
Но что могло помочь самому Галафееву? Данные разведки разнились. Большие силы чеченцев видели то тут, то там. Доклад Дорохова о скопищах горцев между реками Гехи и Валерик генерала не впечатлил.
— Шамиля нет в Чечне. Нужно этим воспользоваться. Разорим весь край. Уничтожим посевы. Аулы сожжем недрогнувшей рукой. Те чеченцы, что примкнули к пророку, узнав о гибели родных очагов, заколеблются и бросятся спасать свои семьи, — изложил свое видение предстоящей экспедиции генерал-лейтенант командирам батальонов куринцев и ширванцев, назначенных в экспедицию.
— Снова летняя операция, самый сложный сезон для лесной войны. Без разведки никак! — вздохнули опытные «кавказцы».
Их, убеленных сединами и отмеченных ранами, не смутило предложение тотальной войны. С Ермолова так повелось: огнем и мечом гулять по Чечне, не жалея ни старого, ни малого. Туземцы сами виноваты: еще несколько месяцев назад клялись в покорности, выдавали заложников, сдавали ружья, но стоило Шамилю их поманить, сразу переметнулись на его сторону.
— С нами сотни донских казаков. Справятся! — убежденно воскликнул Галафеев.
С чего он так решил? Донцы с их длинными пиками привыкли воевать в степи. Глухие непролазные леса для них были в новинку. Полагаться в разведке исключительно на них — серьезный просчет. Положение мог бы исправить отряд Дорохова, но на этих абреков в штабе Галафеева смотрели косо. Уж больно необычно выглядели и действовали. Натуральная банда разбойников.
Особенно усердствовал в критике летучего отряда генерального штаба подполковник, квартирмейстер отряда, барон Россильон.
— Не отряд, а какая-то шайка грязных головорезов, — брезгливо морщился он при виде людей Дорохова.
Лермонтов с жаром бросался на защиту Руфина и его людей, с кем ему довелось испытать незабываемое приключение. В выражениях не стеснялся. За глаза называл подполковника «не то немец, не то поляк, — а то, пожалуй, и жид».
Россильон не оставался в долгу и костерил Лермонтова на все лады:
— Фат, постоянно рисующийся и чересчур много о себе думающий, — говорил он в кругу приятелей-гвардейцев, когда оставался с ними наедине.
— Неприятный человек, — соглашались с ним надменные аристократы.
Не суждено карликам разглядеть гиганта! Они видят исключительно их башмаки, а иные — лишь грязь на подошвах. Так и Россильон запомнил неопрятный вид поэта, его длинные волосы, чахлые бакенбарды и — боле ничего! Если и остался в истории след от барона, так исключительно по причине его злословия в адрес Лермонтова. На Кавказе Россильон служил честно, был ранен, но особо себя не проявил. Так бы и сгинул в безвестности, если бы не написал впоследствии гадостей про человека, которого уже знала и любила читающая Россия, как выдающегося поэта и прозаика, и о творчестве которого Белинский уже готовил огромную статью[1].
Единственное, что извиняет подполковника — это манера Лермонтова совершенно преображаться в обществе гвардейцев. Он становился желчным, беспрерывно сыпал остротами на грани фола, школьничал, выкидывая дикие выходки — одним словом, всячески демонстрировал свою отчужденность от той среды, из которой вышел. И, наоборот, оказываясь в обществе простых армейских офицеров, снова менялся, становился задумчивым, слушал, не перебивая, безыскусные рассказы, словно впитывая в себя новые краски войны. Или играл самозабвенно в шахматы с молодым артиллерийским поручиком Москалевым, рисовал, что-то записывал…