— Другой такой дуры больше нет.
Я стоял и смотрел на ее спину. Она спустила с плеч платье. Ее мягкий стан белел над юбкой, словно береза на холме.
— Это ты убила Антона Странда? — спросил я.
Перестав плакать, она застыла над тазом, и ее позвоночник напомнил мне змею.
— Думай что хочешь, меня это не касается, — наконец проговорила она, голос ее охрип от долгих рыданий. — Теперь ты небось чему угодно поверишь. Ты такой же страшный человек, как отец. Не все ли равно, кто убил Антона? Мне это безразлично!
Я хотел огорошить ее, пока она не успокоилась, но оказался сам огорошенным. Ей безразлично! Меня поразило, что и мне это тоже безразлично. Наряду с интересом к этому делу я испытывал к нему глубочайшее равнодушие и в душе был с ней согласен. Не все ли равно, кто стрелял? Может, я и задал-то свой вопрос, чтобы перевести разговор на другую тему, лишь бы не возвращаться к тому, как я провел этот вечер.
— Значит, все равно, кто отбывает наказание за убийство?
— Мне безразлично, кто стрелял, и мне наплевать на твоего брата! Если хочешь, я могу завтра же пойти и сказать, что стреляла я. Теперь я понимаю, зачем я тебе понадобилась, — чтобы вытащить из тюрьмы твоего братца.
— Перестань! Значит, стреляла ты?
— Мне плевать, что ты думаешь!
— Не волнуйся, я ничего не думаю. Так кто же все-таки стрелял, ты или нет?
— За убийство осужден Карл! — сказала она, расплескивая воду. — Чего ты еще вынюхиваешь? Все, что мне было известно, я сказала на суде, ты это прекрасно знаешь и катись к черту.
Я закурил сигарету и замолчал. Кто бы ни убил Антона, она или нет, Йенни все равно не скажет, — зачем ей терять меня, тем более что тут примешался страх перед другой женщиной.
Наклонившись над тазом, Йенни вертелась во все стороны. Купающаяся выдра.
Не знаю, кто убил Антона Странда, но, думаю, не она. Впрочем, это не так важно.
Наконец она повернулась ко мне лицом — верхняя губа вздулась, глаза заплаканы. Кто сильно любит, тому сильно и мстят. В ее глазах была беспредельная усталость, Йенни выдохлась, огонь выгорел дотла.
— Да, да, — прошептала она. — Я сейчас уйду. Могу подождать поезда на станции.
Трудно было сохранять деловой тон, когда она стояла передо мной с обнаженной грудью. Грудь у нее самая обычная, мне попадались в Осло и поинтересней, но тем не менее… Стараясь глядеть ей в лицо, я думал, почему же все-таки я не посетил Карла в тюрьме. Да, почему я этого не сделал? Разве не он самый главный свидетель? Разве мне не следовало попытаться проникнуть к нему, если я действительно хотел узнать правду? Я мог бы сказать: послушай, Карл, я ни одной душе не проболтаюсь, я помогу тебе в любом случае, ведь все равно мы все умрем. Только признайся, ты убил Антона?
Неизвестно, может, он и ответил бы мне? Если бы он сказал «нет», ничего бы не изменилось, ну, а если бы — «да»?
Жаль, что нельзя ненадолго вызвать из могилы Антона Странда, но такая возможность зачеркнула бы начисто все детективные истории. Когда Конан Дойл стал спиритом, он начал подрубать сук, на котором сидел. Но, может, Антон Странд и сам знает не больше нашего?
То, что сегодня произошло в Гране, Йенни, шпионившая за мной и пережидавшая, пока у меня была гостья, — треугольник, описанный всеми поколениями и во все времена, — разве не то же самое произошло и в Йорстаде, только закончилось убийством? Я задумался. Кое в чем Йенни проявляла подозрительную надменность и холодность. Один друг в тюрьме, другой — в могиле, может, именно этого она и добивалась? Не важно, кто убил Антона, она, во всяком случае, отделалась от них обоих. А людей, достигающих своей цели с помощью преступления, будь то фальшивая страховка, поджог рейхстага или убийство, всегда следует опасаться.
Мысли мои начали сбиваться. Мужчина не может размышлять в присутствии неодетой женщины. Я спросил у нее:
— Что же ты делала весь вечер?
— Ходила тут взад-вперед, ждала…
Она снова заплакала.
— Ты видела, когда я вернулся?
— Да, я издалека вас увидела.
Ходила взад-вперед, думал я. Той ночью в Йорстаде кто-то тоже ходил взад-вперед. Тот, кто был третьим лишним.
— Первый раз в жизни попала в такую переделку! Я стояла в кустах и видела, когда она ушла… Когда ты, по своему обыкновению, отправил ее домой одну.
Так мне и надо. Не верь, будто женщине приятно возвращаться домой одной, это все притворство, как, впрочем, и все остальное.
Голос у нее сорвался:
— А она красивая, эта твоя любовница. Как ее зовут? Это ты с ней уезжал недавно из Осло?
Мне стало не по себе, но в то же время я испытал облегчение. Значит, она еще ничего не знает о Сусанне.