Оно остановило ее язык и под ним сыскало первый анклав ее другого восприятия. Вонзилось в него, разворотило невидимую прослойку. Теперь, взяв след, нырнуло к тому же запаху повсюду внутри нее. В мерцающем свете фыркающая голова отца полосовалась наподобие зебры, купаясь в насилии. Внутри контуров его лица клацала чернокостная ночная рыба. Оно свистело у Меты в мозгу, лопая кисты и желудочки. Звук невозможных моторов на ускорении, крик шестереночных зубцов. Оно перевернуло ее и продралось через шейку и кишки к солнечному сплетению. Нашло ядро экстрасенсорного тела и вырвало между бьющихся ног, как будто отбивавших змей. Выпрямилось в злорадстве — черное, как грех, и жирное, как отцовство. Все колесики достигли схожей частоты и теперь сменяли тембр, звучали насмешливым визгливым смехом, даже напоминавшим муттеровский, когда тот скверно напьется.
Газ ушел обратно в тень и пропал. Мета ползком поднялась, пошатываясь в померзевшем свете. Только что ее выпотрошили, выдрали и украли невинность и частичку души. Обычное тело осталось нетронутым, не считая пары синяков да заноз. Бежать было ни к чему. Ничего хуже случиться уже не могло. И она медленно спустилась по лестнице к дверце, втиснутой в ворота. Перед уходом снова оглянулась внутрь все еще поджидающего здания. Понемногу проявился шум, сперва тихо, затем нарастая наружу, отдаваясь сверху. Великая пустота захлебывалась суровым агрессивным скрежетом. Разносился он от крохотной фигурки у дверей. Мета скрипела зубами.
Глава двадцать девятая
На следующий день Николас снова стал прежним сияющим и тараторящим собой. Вышло солнце, и начальство больницы решило, что это повод перенести общий обед на свежий воздух. На прогулочном дворике расставили переносные столики. День охватило праздничное и суетное настроение пикника — полная противоположность меланхолии вчерашнего вечера. Николас помахал Гектору. Он сидел спиной к тому самому месту, где Шуман видел вопросительный знак.
По двору и залитым солнцем деревьям двигался растущий ветер, покачивая их в нежном оживлении. За каждым столом на скамьях сидело по десять человек, по пятеро на стороне. Всего выставили восемь столов. Гектор с удовольствием отметил, что Луиса Уэйна посадили за другой. Они не разговаривали, но он чувствовал, что с него не сходят безрадостные зловещие глаза Кошатника. Принесли бутылки некрепкого пива и кувшины с лимонадом. Сам обед представлял собой тарелки сэндвичей. Ели хищно. Обвисшие, анемичные лоскуты хлеба разваливались в торопливых кулаках, их неопознаваемое содержимое сыпалось на скатерти. Гектор покусывал один из разносолов и сам не понимал, что ест. Отогнул хлеб с недоеденной половины и изучил. На тонком слое масла посажено унылое пятно, которое когда-то могло быть рыбой. Николас набил полный рот и с удовольствием чавкал.
— Хорошо, хорошо, — повторял он.