Николас почти беспечно продолжал объяснение.
— Я понимаю твои «настроения» только по голосу и легким сменам цвета, что есть у вас всех. То же самое у нас, — он помолчал. — Я хотел, чтобы ты увидел, понял, вот почему показал тебе вчера твое отражение.
— Мое отражение?
— Да, Гектор, я уснул, чтобы ты его увидел. Чтобы ты понял.
— Да, — ответил Гектор. Кому или почему — сам не знал.
Казалось, это осчастливило Николаса. Он радостно хлопнул в ладоши, и очень скоро уже все, кроме Уэйна, хлопали в кособоких аплодисментах. Николас оживленно показал на соседа Гектора — здоровяка с глазами навыкате.
— Гектор, это Хайми. У него в Лондоне большая семья, они помогут тебе остаться здесь на следующие двадцать лет.
Ошалело, неуместно и не в силах поверить, Шуман ответил:
— Тогда мне будет за девяносто.
Николас поднялся, снова хлопнул в ладоши и сказал:
— Да, ты ведь уже говорил, что чувствуешь себя лучше. Направление волн изменилось.
Хайми схватил Гектора за руку и с энтузиазмом затряс, помогая подняться.
Тогда поднялись все остальные отдыхающие и захлопали.
Гектор следовал за Былым Николасом в его ежедневном обходе больничных палат и впервые начал получать удовольствие от странности присутствующих.
— Сколько есть таких, как ты?
— Нисколько, — сказал Николас, резко останавливаясь и пронзая взглядом нелепость вопроса. — Нисколько. Я уникален.
На его верхней губе внезапно блеснула тонкая линия пота. От этого старик стал осторожнее в вопросах и обошел следующий. На самом деле Гектор в своем номере на Стрэнде составил целый план беседы. Заучил назубок, хоть и прихватил с собой список. На всякий случай. Вопросы были последовательностью взаимосвязанных ключей, что, по его мнению, выявят разные стратификации сего странного существа. Он уже сомневался, что расскажет хоть кому-то в Германии о том, что узнал.
— Да, это я, конечно же, знаю, но ты сказал, мне можно спрашивать что угодно.
— Действительно, но не очевидное.
— Многие ли еще вышли из леса, о котором ты мне рассказывал? Кроме тех, кого я встретил?
— И они нисколько на меня не похожи.
— Конечно нет. Я только…
— Задал неправильный вопрос? — настаивал Николас, отвернувшись и поискав взглядом разговор получше. Гектора начинала уязвлять несгибаемость его самодовольства.
— Ты мне не даешь вставить и слова.
Николас сплюнул громкий и нестройный смешок.
— Только об этом вы, Слухи, и думаете. Как бы вставить. День и ночь напролет. Вставить и вынуть. Здесь, конечно, лучше, тем более со стариками, но там это затмевает воздух и закрывает весь экстаз.
Николас начинал волноваться, а Шуман даже не понимал отчего.
— Вы, Слухи, хуже зверей. Они не планируют действия своего туловища, вы же больше ни о чем не думаете. Даже мой старик до своей мудрости был этим одержим.
— Почему ты называешь меня Слухом?
— Потому что ты он и есть! И всегда им задумывался!
Теперь он кричал и сжимал кулаки. Скорость перемены характера изменилась всего одним вопросом. Все прочие планы Гектора съежились и сбежали на сложенную бумагу глубоко в святилище кармана пальто. Некоторые пациенты тоже заволновались, и Гектор ненароком оглядел окна в большой комнате отдыха на предмет охранника или санитара. Николас это заметил, и сделалось только хуже.
— Хочешь уйти? Ищешь выход? Думаешь сбежать?
— Нет, Николас, просто оглядываюсь, потому что ты сильно изменился и я нервничаю из-за твоих слов.
— Я говорю правду на вопросы, которые ты все не задаешь. Вопросы о древе.
— Древе?
— Да, задавай.
Гектор совершенно растерялся. Он не представлял, о чем теперь речь.
— Ты никогда не поймешь ответ. Ни одному Слуху не дано понять, кроме моего старика. В конце он понял и сделал из них множественное число. Но мне пришлось объяснить ему, а теперь придется объяснить тебе. Ответ — деревья.
Выражение на лице Гектора каким-то образом разрядило весь гнев и фрустрацию Былого. Он наклонился, чтобы заглянуть глубоко в глаза коротышки, и тут оглушительно разразился потеплевшим смехом. Хлопнул по предплечьям Гектора и поднял его так, будто старик сделан из бумаги. Чтобы их глаза были параллельны. Это не возмущало, и Гектор принял свое вознесение просто за небольшое чудо. Он уже привыкал к аномальному и мозгом костей знал, что так и нужно в общении с родом, полным доброты или отстранения, каких не знал ни один человек — кроме, конечно, старика Николаса.