Глава сороковая
Покарав Шоле, Сидрус вернулся в свое бывшее жилище в Эссенвальде. Он не подходил к этим запертым комнатам с тех пор, как его прокляли на жизнь в иллюзорной трясине. Теперь он встал перед дверью, которую смастерил сам, и мало-помалу вспомнил последовательность своего замысловатого замка. И слава богу, потому что, помести он пальцы не в те скважины, маленькие лезвия на пружинах сняли бы их кончики с целиком исцелившейся руки.
Внутри все осталось таким же, как в тот день, когда он ушел, и это воспоминание осело в нем, как глина в воде. Он неподвижно сидел и не мешал дымке прошлых связей плести вокруг паучьи дендриты. Раскрыл все скромные комнаты, громоздкий шкаф и тайники. Перебрал все инструменты и оружие. Обереги и талисманы. Они трепетали в предвкушении. Несколько часов он мылся, любуясь своим телом и празднуя успех. С подмастерьем шамана Измаилом улажено — после многих дней омерзительной нервозности его рассечет Долговязый Адам, причем за преступление, совершить которое у него кишка тонка. Сидрус насладился всласть встречей с Шоле, переделывая ее тело в агонии так, чтобы она дожила до момента, когда ужаснет и отвратит Измаила. Хотелось бы задержаться ради суда и казни. Остаться и наблюдать, смакуя последние мгновения ничтожного отчаяния Измаила. Но Сидруса разыскивала полиция; его имя было названо. Начались расспросы. Не стоит разрушать то, что он так прекрасно подстроил. Лучше уйти и позволить тем же глупцам, кто восхвалял Измаила, сбросить его с небес на землю и отрубить ему жизнь. Следующая цель гораздо важнее. Небсуил и его медленная смерть были нужны Сидрусу пуще собственной жизни. Той ночью он спал в сладкой прочности лучшего и самого глубокого покоя в жизни. Без дурмана, без демонов, без других миров — утешающих. Только его собственный: идеальный, жестокий, выносливый и неудержимый.
На следующий день он скрупулезно собрал весь инструментарий. Оделся в купленное на рынке. Залакировал новые волосы и выдвинулся обратно к периметру Ворра и скрытому островку Небсуила.
Морские Люди слышали перевранные басни о невозможном. О том, что Уильямс съел ребенка, и о том, что белые люди требовали принести его в жертву. Скормить черному оригиналу, чей голод по дыханию осужденного так велик, что он разверзнет собственную грудь и скверно разорвет швы головы. Решение было простым: усилить заклинание призыва. Ребенок, что продолжал родословную первого Уильямса, должен отдать нечто больше своего обычного подношения. Пришла пора с любовью размазать его маленькую жизнь по жертвеннику.
Никто из двоих не видел и не чуял, как в дикости деревьев меняется их баланс, но Уильямс в полудреме, подвешенный и плохо сложенный в укрытии тела и души создания по имени Сидрус, внял и засиял. Потепление. Свет — тусклый, как свеча в бутылке, болтающейся в безымянном полуночном океане. Зов, разошедшийся от мокрого алтаря Морских Людей, содрогался на ветру и набирал скорость под пестрым солнцем. А когда нашел и пробудил своего любимого Уильямса внутри Сидруса, Лучник начал разворачиваться, словно в первых движениях уснувшего от усталости человека. Потягивая целеустремленность. Внешнее пробуждалось задолго до того, как к поверхности всплывет разум и к нему присосется рассвет. Уильямс начал осознавать границы и текстуры своего сосуда. Сидрус же ощутил только череду покалываний, мелкие смещения легкости от мозжечка до пят. Покалывания, которое он-то принял за новые признаки растущей энергии, но на деле бывшие тысячами поражений и отделений. Что-то поднималось из глубин чудовища.
Отчасти покоробилась настройка инстинктов Сидруса, так что спустя несколько дней пути на юг проявились и первые реальные признаки рассечения. Он споро шел в недавно найденном тонком каноэ с узкими и скользкими балансирами. Так было быстрее и не приходилось пересекать болезненные тропки своего прошлого странствия к гнилому островку Небсуила и обратно. Он так смаковал прибытие, что и не заметил странных подталкивающих волн, перекошенных ветерков и собственную неравномерную греблю. Словно одна его сторона была сильнее и весло зарывалось под волны глубже. Претворялся поворот. Манящая рифма притягивала ближе и ближе к землям Морских Людей и дальше от вывернутой нижней губы эстуария. С призывом сговорились даже звезды и большая полная луна, что влекли Сидруса в путь по ночам. Светлые волосы и тлеющие кости священного чада, хранившего гены первого Уильямса, исполняли первые стадии растворения. Уильямс в Сидрусе греб с ночью и против очевидного дня. Плыл к разделению, мести и благословению, к Морским Людям, поколениями ожидавшим его возвращения. Некоторые жрицы предсказывали, что для безопасного пути и пропитания он будет обернут в другого человека. Ведь всем известно, что дорога в другой мир долгая, особенно — в обратную сторону. Быстрая дорога смерти проста; ее хотя бы раз проделает каждый, будь ты глупец или мудрец. Но путь оттуда требует великой смелости и необоримой воли. Под силу лишь сакральному созданию вроде Одногоизуильямсов. Начинали сходиться все знаки. Менялись прилив и отлив. Умбитиппа из племени лампри сказал, что уловил в сети русалку, но та прокусила веревки и уплыла в эстуарий. Каждую неделю сообщалось, что замечали Черного Человека 0 Многих Лицах. А пустынные отцы сказали, что к ним издалека, вдоль побережья, где не живут черные люди, странствует живой голос. Воздух налился возбуждением, заострялись ножи и твердая трава. Морские Люди с большим успехом упражняли свои умения и экспериментировали с новыми техниками хирургии и физической магии. В деревнях уже было множество ходячих примеров изумительных слияний и разделений, а те, кто не мог ходить, ползли, скакали и скользили с немалой гордостью за свои достижения. Идет Одинизуильямсов — все ждали праздника.