Из этой утомительной поездки хотелось выдавить все удовольствие до капли. Посему до приключения и встречи с пациентом 126 он наслаждался приватностью отельного номера. Целый час отмачивался в огромной белой ванне и еще дольше прихорашивался, готовясь впечатлять людей. После жесткого режима в доме престарелых это казалось роскошью. Он тщательно причесал, уложил и заново причесал волосы в сеть, накрывшую почти всю розовую лысую макушку. Оделся в любимый костюм и новенькую рубашку для полного эффекта. Перед выходом из отеля заказал завтрак в номер. Он не терпел вынужденную вежливость общей столовой. Коробящие фарфоровые улыбки, елейная чопорность трапезы на людях. Столовая в доме престарелых — еще куда ни шло, но о хрупком английском завтраке и речи быть не могло. Сидя у окна, выходящего на Стрэнд, он нежился в правильности мгновения. Ровно для этого случая он и привез с собой тонкую книжицу в красном переплете. И теперь сидел за заставленным столом с кофе, яичницей, хлебом, мармеладом и Вордсвортом. Англичане, думал он, — мастера слова. Некоторые почти что равны Шиллеру. Жалости достойны их бездарная музыка да грубая и раздутая живопись. Но слова — ах! Именно эпическая миниатюра Вордсворта так потрясла его в молодости. Воссоздание Лондона, увиденного с Вестминстерского моста. Модернизм простых, почти жирных линий волновал. Грандиозность заключенного в них зрелища мерцала, живительная и достоверная. Первое прочтение перенесло его в это волшебное место. В мерцающий мифический город. А теперь при наистраннейших обстоятельствах, после омерзительной войны с этой страной, на излете своего бытия он оказался здесь взаправду. Хотелось воспользоваться стихом как ключом к пониманию города. Он вновь перечел строки из той самой драгоценной книги времен его юности. И волнение захватило как прежде. Хотелось перечесть на самом мосту, но он знал, что это уже было бы шутовством. Потому просто освежил стих в памяти, чтобы произнести его себе под нос, стоя над быстротечными водами бессмертной Темзы.
Шел дождь, и воздух насытила тяжелая тьма. Он вызвал такси со ступеней отеля и быстро юркнул в едкий салон, провонявший табаком и чистящим средством.
— Куда извольте, сударь? — спросил таксист.
— Я бы хотел отправиться на южную сторону Вестминстерского моста, будьте добры.
Водитель поморщился из-за акцента и согласно буркнул.
— Сурреева сторона, бишь, — сказал он и тронулся, пристраиваясь в поток машин.
— Прошу прощения? — переспросил Гектор.
— А че, че вы сделалиль-то?
— Простите, «сделал»?
Ответа от ухмыляющегося водителя не последовало, только кашель сигаретным дымом. Гектор откинулся, чтобы насладиться поездкой и видом. С возбуждением ребенка он глазел в затуманившееся окно на дорогу и статуи Трафальгарской площади.
— Откудова будете?
Гектор придвинулся, пытаясь разобрать, что говорит водитель. Как будто английский, но непохожий ни на что слышанное раньше. Он понял «откуда» и распознал целиком каверзный вопрос.
— Простите, но мне трудно понимать, что вы говорите.
— Чистый Лондон, приятель, чистый кокни, сам откуда будешь?
— Я никогда еще не слышал кокни.
— Знач, не жил, — водитель закашлялся. — Так откуда будешь?
— Швейцария, — соврал-таки Гектор, пока они грохотали мимо белого, как кость, каменного кенотафа, господствовавшего в центре Уайтхолла.
Мост, да и весь Лондон казались весьма даже неомытыми яркой, поблескивающей, бездымной атмосферой из стихотворения. С Темзы случайными порывами несло ветер. Только его напор не давал поглотить все туману, таящемуся в тучах и камне. Не падая духом, Шуман держал в памяти лучезарные слова и позволял им освещать открывавшийся вид. Нашел подходящую точку обзора и не обращал внимания на торопливых пешеходов и шум автомобильного движения, гремевшего на мосту. Закрыл глаза и позволил словам распуститься. Прошло сто двадцать два года с тех пор, как они написаны, и мало что осталось таким, как в тот день третьего сентября 1802 года. Огромная сила промышленной революции задрала здания, чтобы обозначить важность и величие. Новый Вестминстерский дворец совершенно перегородил и подчинил себе вид слева от моста. Справа стояла мешанина грандиозных контор, окруженных складами. Картину шпилей Лондона урезало и затмило. И все же слова вещали правду, и дождю, помпе и путанице нипочем не затуманить их ясности. Его причастие осуществилось. Шуман вернулся в реальность ветра и прошел по набережной к недрам Ламбета. Солнце с сочувствием растолкало набухшие дождевые тучи и осияло, осушило его путь.