Скользили дни, прошедший складывался в следующий. Молочная дымка тепла и надежности. Жизнь, переписанная жизнью. Любовь ребенка и к нему превзошли самые шальные ожидания Гертруды. Теперь ее цель в мире определена, а все остальное гасло незначительными мелочами. Родичи приносили еду и питье, приготовленные в той же комнате, где она спала и ухаживала за девочкой, чьи глазки при пробуждении, не отрываясь, следили за ее взглядом.
Однажды утром Лулува сказала:
— Мы думаем, вам пора перейти наверх и занять спальню. Пора рассказать миру о великом событии.
Первой реакцией Гертруды было отмахнуться, отступить внутрь себя. Цепляться за эту территорию чуда. Остаться, чтобы ничего и никогда не менялось. Но через некоторое время она нехотя увидела в их словах смысл.
— Мы переведем вас и обустроим. Будем приходить и помогать по ночам, когда никого нет рядом. Останемся поблизости. В твоем распоряжении.
— Но мы же будем там одни, — сказала Гертруда в приступе детской тревоги, которая передалась и малышке, и она теснее прижалась к материнскому телу.
— На дневное время найди человеческую служанку. — Но где?
— Попроси свою подругу. Послать за ней?
— Да, Сирена, да, пожалуйста.
Так и поступили — переправили все в покои на втором этаже. Родичи сновали вверх-вниз, перенося вещи с огромной скоростью. Их проворные ноги едва касались ступенек с атлетизмом, напоминающим о газелях. Спальню идеально подготовили, поселили в нее семью. Даже поставили цветы в стеклянную вазу. Должно быть, один из них прокрался глухой ночью в сад, чтобы нарвать цветов.
Тем же вечером Сирене пришло письмо.
Дражайшая моя подруга, прошу тебя прийти.
У меня родилась красавица дочь. Мы обе в полном здравии, и я мечтаю, чтобы ты познакомилась с ней и снова была рядом со мной.
Прошу, приди, и приди одна — это время для женщин.
Какое-то время Сирена стояла с письмом в руке. До сих пор некоторые буквы не сразу давались ее пониманию. Она научилась читать и писать по обычаю зрячих, но втайне скучала по диктовке и тщательному чтению секретаря и служанок. Интимное молчание сложенной бумаги не дарило той же радости. Она перечитала, в этот раз повторяя губами каждое слово. Затем уронила письмо на пол и поспешила за шляпой, пальто и перчатками, не прекращая бешено звать шофера. Вбежала в библиотеку, где читал Измаил.
— Я отправляюсь к Гертруде. Вернусь позже.
— Хорошо, — ответил он, забавляясь ее хлопотами.
Измаил остался в библиотеке, которая превращалась в его логово. Здесь он мог продолжать свое обучение. Его удивило, сколько томов касалось происхождения и таксономии сказочных видов и мифических существ. Как было бы иронично, если бы объяснение его существования скрывалось где-то в десятках тысяч страниц. Библиотека в принципе была идеальна для того, чтобы что-нибудь в ней прятать, поскольку никто ей толком не пользовался, а слуги ленились чистить пыль на полках выше своей досягаемости.
Пока машину готовили, Сирена нашла Гуипу и попросила быстро отобрать и срезать в саду несколько цветов. «Наилучших», — сказала она.
Он поплелся к задней двери с секатором, тихо цокая языком.
Этим вечером дворецкий казался медлительным сверх обычного. Она дожидалась в прихожей, шагая взад-вперед и теребя шелковые перчатки.
Наконец прибыли и цветы, и поблескивающий сиреневый лимузин «фаэтон», и она понеслась по городу.
На входной двери у Гертруды ее встретил новый замок. Такой, который открывался удаленно изнутри. Сирена затрезвонила, воображая угрюмого Муттера в противоположном углу дома, с еще более медлительной реакцией, чем у ее тяжелых на подъем слуг. Когда же щеколда щелкнула и дверь приоткрылась внутрь на несколько дюймов, она изумленно подскочила. Подобная призрачная механика была за гранью ее ожиданий. Она робко вошла и прикрыла дверь за собою.
— Гертруда, — позвала она.
— Да, сюда, поднимайся.
Сирена позабыла о жуткой двери и взлетела по лестнице, скача через ступеньку и выронив на ходу одну из перчаток. Они встретились на верхней площадке и с силой заключили друг друга в объятья. Затем расступились, держась за руки, чтобы взглянуть друг на друга. Гертруда так и лучилась. Устала и смягчилась, но все же лучилась всей понежневшей душой.