— Войди, познакомься, — сказала она. И рука об руку они вошли в ясли, теперь примыкавшие к новой спальне Гертруды и гостиной.
Гертруда подняла дочь из колыбели. Ребенок сонно повернулся в руках. Сирену удивило и до странного ранило соседство двух взаимопротиворечащих ощущений. Ее подруга вместе с ребенком была наистраннейшей из картин — и в то же время умопомрачительно естественной. Сирена почувствовала к ним обоим великую любовь и одновременно горькое разочарование в собственном одиночестве. Гертруда же ничего не замечала, была слишком занята маленькой энергичной жизнью, что так напористо нуждалась в ней.
— Хочешь подержать? — спросила она, не отрывая глаз от просыпающегося комочка. Затем, не дожидаясь ответа остолбеневшей подруги, перешагнула расстояние между ними и прижала дитя к груди Сирены. Ее руки уже машинально ждали там, взяли маленький вес вытягивающегося существования. Тепло от свертка пронизало ее, а решительность разминающихся, толкающихся движений — устрашила. Устрашила мощью заключенных в свертке сил, устрашила гигантским, безжалостным требованием о заботе. В миг паники Сирена вскинула глаза к глазам подруги.
— Все в порядке, присядь с ней, — сказала Гертруда ласково.
Теперь ребенок пробудился до конца. Сирена села в мягкое кресло рядом с колыбелью и попыталась изобразить нервную улыбку. Ребенок заглянул ей в лицо и увидел другую. Не те пятна размытых черт. Совсем иной аромат, и не было мягкости в касании, не было притяжения у этого нового тела. Дитя уставилось пристальней, а Сирена уставилась в ответ в поисках черт и норова Измаила на скомканной мордашке. Мать почувствовала плач раньше, чем его испустили, и неуловимо двинулась к нему на перехват.
Сирена, в жизни не державшая ребенка, не предвидела ничего, пока личико не сморщилось, не раскрылось и не завопило на нее. Она чуть не уронила младенца, но Гертруда уже была рядом. Вес переместился в ее руки. Плач унялся.
— Она просто хочет к маме, — сказала она.
Сирена чувствовала облегчение и утрату. Руки так и застыли в пустой хватке.
— Один момент, прошу меня простить. Мы все еще можем говорить, но я должна уделить ей внимание.
Гертруда перешла за небольшую китайскую ширму и села, чтобы накормить ребенка.
Сперва из-за ширмы слышалось только, как ребенок льнул и сосал. Проснулся бес извращения, и мысли Сирены скакнули к началу этого дня, когда Измаил сосал и ласкал ее грудь. Тогда ей вспоминался первый раз, когда он это делал — во время карнавала, с длинной усатой маской и ненасытным аппетитом. Вероятно, в ту же ночь, когда Гертруду оплодотворил он или другой гуляка в иной личине.
Сегодня же утром он вел себя суровей, скорее кусал, чем сосал ее желание. Она пользовалась воспоминанием, чтобы смягчить и возбудить разницу.
— Как вы оба поживаете? — спросила Гертруда удивительно далеким голосом за растянутым шелком. На миг показалось, что это прямой вопрос об эротических сравнениях Сирены; затем она узнала вежливое безразличие.
— А, хорошо, очень хорошо, — ответила отсутствующе, вынимая вспомнившийся сосок из дважды вспомнившегося рта.
— Как Измаил?
— Кажется, счастлив и доволен, много читает и совсем недавно проявил интерес к саду, — на самом деле ей не хотелось говорить или даже думать о нем в такой близости к ребенку. Она понимала, что ее острый разум затупился всего лишь из-за эмоционального страха. Разве может младенец что-то понять? Но инстинкт возобладал, и чувствовалось, что основан он на желании защитить. Кого и от кого — уже более тревожный и нерешенный вопрос. Тогда она сменила направление и перехватила удила беседы.
— К тебе не обращался Антон Флейшер из гильдии?
— Нет, — ответила Гертруда без интереса.
— Он приходил ко мне. Спрашивал о Хоффмане.
Никакой перемены в звуках, но Сирена знала, что ее подруга за ширмой тотчас села навытяжку.
— Я его отослала прочь.
Молчание перешло в тишину.
— Он пытается найти лимбоя, чтобы поставить город на ноги.
Тихое шуршание и слабый лепет ребенка.
— Ко мне же приходил только потому, что я упомянута в дневнике или журнале доктора. Думаю, теперь вопрос улажен.
Гертруда медленно вышла из-за ширмы, очень плотно прижав к себе дитя. Лицо болезненно побледнело, спал румянец, так красивший ее в начале встречи.
— Как думаешь, в этом дневнике есть и мое имя? Он придет допрашивать и меня?
Сирена увидела страх, испортивший радость подруги, и почувствовала укол совести из-за своего мотива поднять такую тему.