Бэррэтт сдержал слово. Он действительно связался с Хеджесом из госпиталя в Нетли и условился о встрече на послезавтра. Добрый доктор позвонил консьержу в отеле Шумана и оставил подробные указания, как туда добраться. В холодном свете дня — а это дождливое утро на Стрэнде выдалось весьма холодным, — Шуман превозмог-таки свою ночь невозможных откровений. И за завтраком даже пересмотрел мнение о Бэррэтте. Он недооценил этого английского хама, который с такой готовностью навел его на новый след в интригующей погоне за неведомым. Шуман планировал тихий и ненасыщенный день. Посетить собор Святого Павла и, возможно, Вестминстер, чтобы воздать должное похороненным там поэтам.
Поезд из Ватерлоо в Саутгемптон на следующий день был тесным и яростным; вдоль перрона и через вагоны сновало и проталкивалось огромное число пассажиров. Слава богу, Шуман ехал первым классом и зарезервировал место у окна. Он остался в восторге от поездки, наблюдая из покачивающегося вагона, как скользит и перекатывается английская глубинка. Назад от локомотива валили пар и дым, плыли словно под поездом, а не над ним, создавая впечатление, что профессора несут к пункту назначения на облаке, а не под ним. По прибытии, перед тем как высаживаться, он дождался, когда сойдут все остальные пассажиры. Дым остался даже на станции, перетекая и вихрясь под смазанными колесами в шипящей траншее у платформы. Гектор даже задержался взглянуть на них, наклонился поближе, дабы понять движение. К нему подозрительно пригляделся носильщик, тоже наклонился посмотреть, что там нашел пожилой джентльмен. Шуман это заметил и двинулся дальше. Станция тоже кишела от сотни людей, чемоданов и тележек. Суета сбивала с толку. Он чувствовал себя маленьким, хрупким, затюканным оглушающим шумом. Отсюда на разные причалы вели длинные туннели. Над каждым входом или рядом с ними висели экзотичные имена далеких направлений и величественные названия уходящих туда огромных кораблей. Он видел Рио-де-Жанейро, Цейлон, Тринидад, Нью-Йорк, Тасманию и Катай. «Аквитанию», «Лаконию» и «Беренгарию» от «Кунард Лайн». И другие большие корабли, которым не терпелось отчалить на восток и в Австралию.
От доков к темному сердцеподобному интерьеру вокзала накачивался через аорты туннелей яркий резкий свет. Здесь же свет нарубали и развеивали бегущие через него пассажиры. Их тени и отъезды кружили к ослепительной воде.
У конца причала находился просмоленный домик. Под его крышей покачивался деревянный баркас о дюжине мест. Там же стояли два человека в фуражках с козырьками и нервно поглядывали на Шумана. Один помахал. Он подошел ближе.
— Остров Спайк, — сказал тот, что одной ногой стоял на суше.
— Да, — сказал Гектор, поразившись своему умению выискать столь маленькое судно в этом лабиринте отправлений и прибытий.
— Это вы будете джентльмен из Бедлама, для посещения?
— Да.
— Это он, Джонни, джентльмен из Бедлама, для посещения.
Джонни на лодке лениво держал веревку.
— Для посещения, — сказал он и наклонился вперед, потянув за рычаг, от чего под его ногами зарокотал двигатель.
— Прошу на борт, сэр, — сказал Джонни.
— Так точно, прошу на борт, сэр, — повторил второй, звавшийся Губертом.
Он протянул руку для твердой опоры, пока Гектор ступал на лакированную деревянную палубу.
— Отдать швартовы, — сказал Джонни.
— Так точно, отдать швартовы, — подчинился Губерт.
Лодка грациозно скользнула от причала и повернула нос к широкой воде.
Некоторые из пассажиров оглядывались с крутых сходней посмотреть, как он скользит под ними. Он же сидел прямо и самодовольно — единственный пассажир на собственном пароме, выходящий из огромной морской тени лайнера в ослепительную рябь саутгемптонских вод.
— Обычно на путь уходит пятнадцать минут, — сказал Губерт.
— Так точно, пятнадцать минут, — сказал Джонни. — Но сегодня может быть и дольше, раз ветер в лицо. — Так точно, ветер в лицо.
Гектор понимал, что история повторяется, и его вновь встречают пациенты. Эти двое — либо от природы тугодумные представители местного населения, либо репатриированные больные, заслужившие осмысленную работу. Он молился, чтобы ремесло было им по способностям.
Мысль о предыдущей встрече с Николасом пробудила вопрос, над которым он намеревался хорошенько поразмыслить. Он помнил слова пациента 126 о приливе и отливе жизни. Но не расспросил тогда о столь поразительной мысли. Хватало о чем спрашивать. Сейчас же она вернулась, вырисовываясь на свете воды в эстуарии. Идея Николаса об «энзиме доброты» тревожила. Было в ней что-то настолько простое, настолько прямодушное, что могло оказаться и правдой. «Энзим доброты, дарованный Богом», — так он его назвал. Дар Всемогущего, чтобы унять ужас перед приближающейся смертью, оживляя далекие воспоминания и делая прошлое бесконечно реальнее, чем будущее, и уж точно выносимее, чем настоящее. В это можно поверить. Шуман сам видел доказательства, засвидетельствовал в своем доме престарелых эмпирический факт в действии. Сейчас он взглянул над быстротечной водой в сторону приближающегося мыса. Тревожили в пророчестве этого безумца конкретные сроки. Когда входит в силу энзим, в каком возрасте начинается процесс; его ускорение определить легко, но как насчет более хрупкого начала? Первые шаги назад остаются незамеченными. Они уже могли случиться. Гектор принял твердое решение не спускать глаз с будущего, тянуться вперед, никогда не оглядываться. Бороться против своего извлечения из грядущей жизни. Он принял это твердое решение, когда баркас повернул, и он даже не заметил, как штаны и туфли окатило волной.