Почему я вторую неделю не делаю то, что должен сделать немедленно? Ведь нашёл же нужное место на перилах моста, с которого видны все наши любимые места. Нужно наконец повесить стальной замок с нашими именами (ну нет в продаже титановых замков). И бросить ключ в воду, пусть река унесёт его навсегда. Да, пока мы не муж и жена. Но это только пока, Господи! Наступит день. И я должен его приближать всеми средствами. Ведь что-то должно быть в материальном мире, способное повлиять на её мысли, изменить к лучшему нашу судьбу...
С ума сойти, это – мой сын! Такой хорошенький! А смешной! Какой аромат от макушки… Ни на кого пока не похож, но ведь моя копия – сразу ясно! В голове не помещается: мой сын. А я, получается... Отец.
Как прекрасно море... Море созвучно человеческой душе. Мы не видим границ моря, оно безбрежно. Так и душа устремлена за горизонт жизни, в иные миры. Душа не принадлежит этому миру. Как солнечный свет не принадлежит морским волнам, его отражающим…
Дни стали совсем одинаковые, повторяются снова и снова. И что-то незаметно, чтобы их количество перешло в новое качество. Помню до сих пор, как тогда профессор начал лекцию по немецкой классической философии... Старенький такой профессор, но с прямой спиной. Он вошёл в аудиторию, остановился и глубоко задумался. Минут пять молчал (а мы-то, молодые придурки! подумали, что он забыл свою лекцию!), а потом медленно сказал: «Вы знаете, я думаю, что Гегель – не человек».
Вот это всё, что вокруг – на самом деле единственная жизнь? Или всё-таки будет перерождение? Но в кого? Во что? В бабочку, в шпалу на железной дороге, в ангела, в молнию, в клавишу на выброшенном рояле? Что, если именно в этом – непостижимо сложный механизм Вселенной, вечное перерождение всех во что угодно? Невероятно, чтобы жизнь была одна. Может, это действительно только демо-версия…
Жизнь – как солёная вода, ни один порез не заживает. И злыми люди не рождаются, а становятся, когда теряют надежду.
Такое чувство, что раньше было больше весенних дней. Вроде только что вышел с работы и вдохнул апрельский воздух, а сейчас вокруг снова – конец октября. Безнадёжное, глухое время.
Народу так много на платформе, нужно успеть сесть к окну, уставиться в темень. Полчаса покоя. Сердцебиение медленное, как у синего кита – четыре раза в минуту... Завтра… Снова нужно будет отгрызть от внешнего мира ещё немного волшебных денег. Волшебных потому, что они испаряются, точнее, превращаются в нечто, что испаряется...
Вот почему-то не выходит из головы эта детская идея ограбления банка. Зачем-то ходил смотреть в воскресенье, во сколько инкассаторы приезжают. Их всего двое, мешков с деньгами – четыре. Достать бы в зоопарке винтовку и ампулы со снотворным, которым животных усыпляют. Подойти, не попадая в камеры наблюдения, парой выстрелов обрушить охранников на землю, забрать мешки, в машину, по закоулкам, закопать в укромном месте, залечь на дно... Когда всё успокоится – улететь отсюда в тёплые страны... Да ведь каждый день тысячи чиновников воруют гораздо больше, только ставя подписи. Да, там же ещё водитель в инкассаторской машине... Оглушить чем-нибудь…
Мы с ней настолько разные, что когда я стараюсь думать, как она, сам себе кажусь посторонним.
Да нет никакой любви на свете. Один только перепих в поисках очередного секса. Биология. А вот если бы, ну что бы такое взять – да хоть её задницу – была бы она не такая, а похуже, плоская или обвислая там… Любили бы её тогда? Вот видишь. Душа, душа. А дело-то в заднице.
Читать перестал совсем. Смысла в этом… Как-то раньше остро чувствовал красоту, а сейчас… Горсти жемчуга в песке повседневности... Блеск слов освещает действительность. Правда освещает? Пустые выдумки… Телевизор – и спать.
Слышал, как сын разговаривал с кем-то по телефону. Мы с его матерью, оказывается, не втыкаем ни во что. Устарели. Теперь молодёжь называет нас не «предками», а макросами. Цифровым мусором то есть.
Как там у Маяковского в последних стихах перед выстрелом в себя: «Я знаю силу слов... Глядится пустяком, опавшим лепестком под каблуками танца… но человек душой, губами, костяком…» Гений. Пламя народа. И всё равно выстрелил. А я уже старше него.
А если не услышит Бог – зайти в церковь и выстрелить в себя. Как бы на это посмотрела местная администрация?