— Школы учат, — иронически улыбнулся Эчилин. — Разве этому наша учительница учит? Не она ли падчерицу мою совсем испортила? Непослушной сделала?
— Молодая совсем еще учительница, сама не понимает многого, — сокрушенно вздохнул Савельев. — Вот как-нибудь поговорю с ней, а то, быть может, и в райисполком напишу, чтобы поругали ее как следует. У нас, у русских, такое не принято, чтобы родителей дети не слушались…
— У вас, у русских, не принято, — снова иронически улыбнулся Эчилин. — Хорошо, если бы все русские рассуждали так вот, как, допустим, ты рассуждаешь…
— Да, да, это было бы неплохо, — отозвался Савельев, — так мы и думаем. А на этих молодых, вот как Оля, пожаловаться следует… Это они по молодости, по глупости… Я как-нибудь поговорю с Олей.
В шатре яранги послышались чьи-то быстрые шаги. Эчилин поднял чоыргын и впустил в полог Петра Ивановича Митенко.
— Ты… Ты чего это на Тимлю наболтал? — тяжело дыша, еле сдерживая негодование, спросил у Эчилина Митенко. Косматые брови его, сдвинутые к переносью, сжатые кулаки не предвещали ничего доброго: Эчилин знал, каким бывает в гневе Митенко.
— Значит, прибыл домой, долго ты ездил, соскучились по тебе янрайцы, — миролюбиво сказал он, пытаясь остудить гнев Митенко.
— Нет, лиса, ты мне окажи, почему нехорошее о Тимлю болтаешь? — Митенко еще ближе подвинулся к Эчилину. — Ты скажи мне, когда переделаешь свою паскудную душу? До каких пор ты будешь честных людей за ноги, как собака бешеная, хватать? Все простили тебе янрайцы: и то, что ты когда-то грабил их, и то, что ты дружил с этим вонючим псом Стэнли. А ты… как ценишь ты все это? Шкура ты волчья, а не человек. Не один раз уже мне приходилось с тобой таким громким голосом разговаривать, а толку, вижу, мало! Но теперь не то, что двадцать лет назад! Сейчас тебе никто не позволит обижать честных людей! Выйди на улицу, и ты увидишь, что над тобой малые дети смеются! А камусы, из которых Тимлю торбаза сшила, я сам ей у оленьих людей купил. За это она мне рукавицы сшила. Ясно тебе? Сейчас об этом уже весь поселок знает. Советую тебе откусить язык и выплюнуть собакам!
Тряхнув в гневе Эчилина за шиворот, Митенко так же внезапно, как вошел, покинул ярангу.
Тимлю не вернулась в ярангу к Эчилину. Приютила ее у себя Пэпэв.
6
После ухода Тимлю Эчилин долго лежал в своем пологе, выкуривая трубку за трубкой. Ощущение бессильной злобы изнуряло его. Эчилину не хотелось верить, что падчерица навсегда вырвалась из его рук.
«Неужели я стал уже совсем бессильным? Почему ни один из моих капканов ничего не поймал? Разве не я совсем еще недавно думал приручить к себе этого волка Айгинто, сделать его своим послушным щенком? А что из этого вышло?»
Опрокинувшись на оленьи шкуры, Эчилин закрыл глаза руками, с трудом подавляя в себе желание накричать на жену, безмолвно возившуюся с чайной посудой. Ему чудилось, что в груди его клубится едкий, удушающий дым от костра, которому так и не суждено вспыхнуть жарким пламенем удовлетворенной мести.
«Нет! Я так не могу! — вдруг мысленно крикнул Эчилин. — Костер загорится! Огонь вспыхнет! Это будет огонь моей мести! Иначе я совсем задохнусь. Да, да! Это будет огонь моей мести!»
Эчилин приподнялся на локтях.
«К вечеру Айгинто должен вернуться, и вот тогда его дом… Нет, лучше… клуб! Пусть знают, что это им всем месть! Всем! На улице ветер. Наступит ночь и тогда… Тогда все в поселке увидят огонь моей мести! Только надо быть осторожным, очень осторожным, хитрым, как старая лиса! Сейчас я уеду, правда, снегу еще нет, но тундра уже в инее. Как будто к оленьим людям за мясом уеду… А ночью…»
— Собирай в дорогу! Поеду в тундру! — приказал он жене.
Вскоре Эчилин уже запрягал собак. И тут у яранги неожиданно для Эчилина появился Савельев.
— Ты куда собрался? — спросил он, пристально всматриваясь в лицо Эчилина.
— В тундру, за мясом.
— И на сколько дней?
— Да дня на два, на три, — неприязненно ответил Эчилин, несколько смущенный и встревоженный проницательным взглядом Савельева.
— А разрешение у председателя спросил?
— Нет. Не спрашивал. — Эчилин отвернулся от Савельева, принялся поправлять алык на одной из собак. — Не хочу с этим волком разговаривать. Пусть покричит, да и успокоится.
— Как же это? А? Надо председателя уважать, — с укором произнес Савельев, рассматривая нарту.
— Ну и уважай его сам! — вышел из себя Эчилин. — А я поеду!
Сдвинув с места нарту, Эчилин яростно закричал на собак. Савельев долго стоял на одном месте, наблюдая за уходившей из поселка нартой.