— Зачем все, не надо все! — волнуясь, перебил его Майна-Воопка. — Надо только этого взорвать, который в долину реки Койныкай оленеводов не пускает.
Спицын махнул рукой и пошел прочь от чукчи, обратившегося к нему с такой странной просьбой. Повернувшись на ходу, он улыбнулся и сказал:
— Ты не сердись на меня, Майна-Воопка, мне некогда… Вечерком заходи ко мне, чайку попьем.
— Не надо мне твоего чаю! — сердито ответил ему Майна-Воопка. — Окажи мне, где парторг живет?
— Парторг? — переспросил Спицын, останавливаясь. — А он вон там, в том домике, под железной крышей, с товарищем Ковалевым разговаривает.
— С Ковалевым разговаривает? — обрадовался Майна-Воопка. — Он здесь?
— Да, к нам приехал, кое-кому по шее уже надавал. Вот мне, например, здорово влетело. Потому так и тороплюсь… Одним словом, некогда мне сейчас. Заходи вечером.
Майна-Воопка бросился в домик с железной крышей. Открыв дверь, он увидел парторга и Ковалева, сидевшего за столом вместе с незнакомым человеком.
— Майна-Воопка! Как ты сюда попал? — удивился Сергей Яковлевич.
Бригадир, забыв поздороваться, начал сбивчиво объяснять, чего он хочет.
— Я обо всем Спицыну хорошо рассказал, но Спицын посмеялся надо мной, — глядя то на Ковалева, то на парторга, говорил Майна-Воопка.
Ковалев с затаенным любопытством ждал, как парторг отнесется к словам оленевода. А парторг, сняв со стула какие-то бумаги, подвинул его чукче. Протянув ему портсигар, он подошел к двери в соседнюю комнату, попросил позвать Спицына.
Инженер вскоре явился.
— Так как же это, товарищ Спицын? — спросил парторг. — Нет у тебя, я вижу, настоящей чуткости.
Ковалев, бесшумно ступая в высоких оленьих торбазах, расхаживал по кабинету, с одобрительной улыбкой слушая парторга.
— Как же не понять того, что взорвать этот камень необходимо, — продолжал парторг, — он не просто землю давит, на которой стоит, он душу людям давит, сердце давит. Надо взорвать его к чертям.
Спицын смущенно ухмыльнулся, пощипал свою бородку и сказал:
— Сознаюсь, Кузьма Васильевич, не вник я в суть дела, сейчас распоряжусь, чтобы послали человека…
— Не надо посылать человека, — вдруг сказал Ковалев.
Майна-Воопка удивленно глянул на секретаря.
— Взорвем этот камень мы, вдвоем с Майной-Воопкой. Нам материалы только нужны.
Ятто ехал на оленях по долине Тиркынэй, изучая путь, по которому он хотел повести бригаду. Неспокойно было у старика на душе. Гнать стадо несколько суток через бесплодную каменную долину было, конечно, рискованно. Грозил большой падеж. И вот рядом к востоку лежит другая, речная, долина между пологих сопок, покрытых густым оленьим мхом. Но там стоит Каменный дьявол…
Остановив оленей, Ятто выкопал ногой в снегу ямку, выскоблил снеговыбивалкой ее донышко. На каменистом щебне, покрытом тонким слоем дерна, не было ни одной ланки ягеля. Олени ударили копытами по снегу, но, не найдя пищи, понуро замерли на месте. Ятто тяжело вздохнул и с таким раздражением стукнул снеговыбивалкой по своим меховым штанам, что на торбаза посыпалась снежная пыль.
«Назад итти нельзя, — думал Ятто, — там все пастбища вытравлены; в долину, где Каменный дьявол, тоже итти нельзя. Остается только как можно быстрей пересечь долину Тиркынэй, а там хорошие пастбища начнутся. Надо хорошо подготовить кочевку, чтобы в пути никаких задержек не было».
Быстро надвигалась ночь. Гулко трескался лед на тундровых озерах, вечерняя морозная мгла окутала долину, скрадывая ее просторы. Ятто сел на нарту и погнал оленей обратно к стойбищу. Вспомнив о размолвке с бригадиром, он улыбнулся мягкой, доброй улыбкой и подумал: «О, это настоящий мужчина, смелый человек, но на этот раз пусть мне подчинится: осторожность сильнее смелости…»
В полночь Ятто подъехал к стойбищу. Но что такое? Ятто еще раз глянул в том направлении, где должно было стоять стойбище, и замер. Стойбища не было. Старик поспешно снял рукавицы, протер глаза и снова уставился туда, где всего лишь двое суток назад стояли яранги.
«Укочевали! — пронеслось у него в голове. — Пока я ездил, они укочевали!» — Кровь хлынула в лицо Ятто. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но голоса не было. И вдруг старик с остервенением начал кусать рукав кухлянки. Олени испуганно запрядали ушами, запрокинули назад ветвистые рога, готовясь пуститься вскачь. Ятто вскочил на нарту: «Гы!» — скорее простонал, чем выкрикнул он и с силой хлестнул погонычем по крупу коренного. Через несколько мгновений Ятто осадил оленей у черных круглых пятен, обложенных камнями. Это были следы укочевавших яранг. На снегу, истоптанном тысячным стадом оленей, валялся помет, обрывки шкур, истертые травяные стельки торбазов, оленьи рога.