Закрепив нарту за острый каменистый выступ, торчавший из-под снега, Ятто несколько раз обошел вокруг стойбища, ища направление кочевого тракта. В груди его еще теплилась надежда, что стойбище укочевало по указанному им пути, что он просто разминулся со своей бригадой в широкой долине Тиркынэй. Прижав руку к сердцу, Ятто наклонился, внимательно изучая следы. Чем дальше старик описывал круги от места бывшей стоянки стойбища, по старинному способу отыскивая кочевой тракт, тем резче и отчетливее становились оленьи следы. На пятом круге Ятто нашел кочевой тракт. Он шел прямо к перевалу, за которым начиналась долина Койныкай. Многочисленные следы от широких полозьев тяжело нагруженных нарт уходили туда, к проклятому месту. Руки Ятто бессильно повисли вдоль тела.
— Не послушали меня, по-своему сделали. Как же это? — тихо прошептал старик. Сухие, бескровные губы его по-детски покривились, подслеповатые глаза сверкнули влагой.
— Что же теперь делать? — вслух спросил он с отчаянием в голосе. — Несчастье будет, беда… большая беда придет!
Спотыкаясь о комья снега, вывороченные прошедшим стадам, Ятто медленно приблизился к упряжке, сел на нарту и долго сидел сгорбленный, неподвижный, погруженный в забытье. Когда стали зябнуть ноги, старик поправил упряжь на оленях, вяло потоптался на одном месте. Подавленный, он уже не возмущался, он просто считал себя и всю свою бригаду обреченными.
«Что же, поеду и я туда, — подумал Ятто. Но ехать мимо Каменного дьявола он не решился. — Сделаю лучше большой круг по старому пути и въеду в долину реки Койныкай с обратной стороны», — окончательно решил старик.
…Вторые сутки ехал Ятто по долине Койныкай. То и дело разгребал он снег и всюду обнаруживал крупный, густой лапчатый ягель.
Старик чутко прислушивался к малейшему шороху. Все ему казалось здесь незнакомым, таящим в себе невидимые, злые силы. Одна из сопок вдавалась в долину небольшим мысом, напоминавшим тупую морду моржа. Ятто долго всматривался, пока ему не показалось, что мыс шевелится. Пришлось круто повернуть влево, чтобы объехать его стороной. Сытые олени быстро мчались по незнакомому пути, в морозном воздухе сверкали крошечные искорки снежной пыли. И так тихо было вокруг, что Ятто порой останавливался и, до боли напрягая слух, все вслушивался и вслушивался в таинственное молчание белой долины, над которой, по его мнению, висело проклятие Каменного дьявола. Уже близко то место, откуда был виден этот страшный столб. Все чаще останавливался Ятто, все дольше и дольше вслушивался в тишину долины.
И вдруг раздался грохот. Гулкое эхо покатило его по долине. Упряжка Ятто испуганно шарахнулась в сторону. Вздрогнув от неожиданности, не помня себя, старик начал хлестать погонычем по крупам обезумевших оленей. Ветер свистел в ушах Ятто. Твердые комья снега летели ему в лицо из-под копыт оленей. Испуганная взрывом полярная сова прохлопала крыльями над самой головой старика. Правый полоз нарты вдруг стукнулся обо что-то черное, хрустнул и задрожал, царапая сломанным местом твердый снежный наст.
«Вот оно, начинается», — в ужасе подумал Ятто.
Из заиндевелых ртов оленей, с высунутыми влажными языками, со свистом вырывалось горячее дыхание. Пугливо озираясь, Ятто встал на колени перед сломанной нартой, быстро осмотрел ее.
— Не выпустит отсюда меня долина, не выпустят… Дальше нельзя ехать, — прошептал старик и пригнулся к земле, ожидая еще чего-то более страшного.
Но тишина больше не нарушалась. Отдышавшись, олени улеглись в снег, замечали. Ятто погрузился в забытье. Засунув ноги поглубже в снег, он застыл, как пришибленный, с полузакрытыми глазами, со страдальческой миной на лице. В голове мелькали бессвязные картины из всей его долгой жизни, путаные мысли сменяли одна другую. И только тупая, щемящая боль в сердце нет-нет да и напоминала ему о том, где он и что с ним происходит. Ятто не заметил, как подошла ночь.
Вдруг олени один за другим встали на ноги. Ятто подался вперед, чутко вслушиваясь в тишину ночи. Ему почудился шум бегущих оленьих упряжек, а минуту спустя — громкий раскатистый хохот. Ятто вскочил на ноги. Сердце его забилось часто-часто. Ему показалось, что это смеется маленький Воопка.
«Гок! Гок!» — раздалось в морозной тишине и покатилось по долине. Хлестко стучали погонычи. Шум скачущих оленьих упряжек с каждым мгновением становился все ближе.