– Нет. Сначала я узнал о его существовании, а потом, уже около четырех часов, когда я собирался выйти из дому, я получил второй сигнал.
– Характер тот же, что и утром?
– Вы имеете в виду субъективные ощущения? Да.
– Будем надеяться, что Юра сможет уточнить информацию. Это было бы просто замечательно…
– Ногинцев… – начал было Борис Константинович.
Но Петелин оборвал его:
– Что-то я не пойму, друзья мои, чем мы здесь заняты. Выяснением, не осуществился ли первый контакт с внеземной цивилизацией, или утиранием носа уважаемому Валерию Николаевичу Ногинцеву?
– Одно не исключает другого, Павел Дмитриевич, – сказал Арам Суренович.
– Вы правы, дорогой мой, – улыбнулся председатель комиссии. – Если в малом великое найти нелегко, в великом малое, как правило, можно обнаружить без особого труда. Так, Борис Константинович? Карфаген должен быть разрушен. Ногинцеву должен быть утерт нос?
– Должен, – с яростной уверенностью мстителя кивнул Борис Константинович.
– Ого, темперамент, однако, у вас! Не хотел бы я быть на месте вашего директора института и иметь такого сотрудника, как вы… Друзья мои, мне кажется, что сегодня Юрия Михайловича нужно отпустить с миром. Может быть, в спокойной обстановке он быстрее получит какую-нибудь дополнительную информацию о своем коллеге… Ах, как было бы хорошо найти его! Вы только подумайте, что бы это дало нам! Прямо дух захватывает, а у меня, у старого хрыча, дух захватить нелегко, поверьте мне… Юрий Михайлович, если что-нибудь прояснится, звоните мне тут же, в любое время суток.
15
Почти две недели я ничего нового рассказать Павлу Дмитриевичу не мог. В один прекрасный вечер в начале декабря Вася Жигалин зазвал нас поиграть в преферанс. Должен был прийти и Илья Плошкин.
На столе уже лежал расчерченный листок с магическими цифрами в центре: пулька до пятидесяти, по одной копейке. Галю услали смотреть по телевизору встречу по водному поло, а мы уселись за круглый стол.
– Мужики, – вдруг сказала жена Васи, – а ведь Юрочка обдерет нас, как липку.
– Это почему ж? – спросил Илья.
– Да потому, что он читает наши мысли.
– Спасибо, мать, – растроганно сказал Вася, – а у меня и из головы выскочило.
– Точно, – кивнул Илья. – Разденет. Он такой. Олигофрены – они хитрые.
– Как хотите, – сказал я. – Я совсем забыл. Вы ж знаете, я начинаю читать мысли, только когда сосредоточусь.
– Ну конечно. А я вот прошлый раз сосредоточилась, и мне впаяли четыре взятки на мизере.
– Ты, мать, лучше не сосредотачивайся, – ласково сказал Вася, – это к добру не приводит.
Валентина густо кашлянула, повела могучими плечами, и Вася сразу сжался и затих.
– Ладно, – сказал я, – не хотите – не надо. Буду нести свой тяжкий крест. Играйте, выигрывайте, проигрывайте свои имения, погружайтесь в пучину разврата, а мы с Галей поехали домой.
– Нет, вы с Галей не поедете домой. Галя будет смотреть, как топят друг друга «Спартак» и «Динамо», а ты спокойненько, не спеша приготовишь ужин.
– А полы натереть не нужно? – деловито спросил я. – Или отциклевать? Я из тимуровской команды…
И в этот момент я услышал уже знакомую мне гулкую, набухшую еще не родившимися звуками тишину. Я замер и закрыл глаза.
– Юрка, – услышал я голос Ильи, – тебе плохо?
Скрипнул отодвигаемый стул. Я махнул рукой:
– Не обращайте на меня внимания. Все в порядке. Просто устал.
– Честно? – басом спросила Валентина.
– Честно, Валюша, не беспокойся.
Я снова закрыл глаза. Тишина все нарастала и нарастала. Она гудела во мне, заполняла меня всего, но никак не могла вылиться в слово, в образ, в мысль, в знание.
– Пика, – сказал Илья.
– Пас, – вздохнула Валентина.
– Трефы, – сказал Вася.
– Трефы мои.
– Тогда бубны. Не торгуйся, Илья. Это не в твоей широкой натуре.
– Уговорил. Бери.
– Бубны. Элементарные, – неуверенно сказал Вася.
– Кто играет шесть бубен, тот бывает убиен, – назидательно сказал Илья.
– Джамбул, – сказал Вася. – Певец векового карточного фольклора.
– Певец говорит «вист», – ехидно сказал Илья.
– Тоже, – сказала Валентина.
А тишина во мне все зрела и зрела и никак не могла разродиться. И я сидел тихо, терпеливо, как наседка. Я и был наседкой.
– Похоже, сударь, что вы без одной, – сухо сказал Илья.
– Боже, сколько в этом человеке злорадства, низкой корысти и стремления унизить ближнего! – плачущим голосом сказал Вася.
– Ах, Вася, если бы ты так писал, как говоришь, тебе бы цены не было, – задумчиво сказал Илья. – Сколько блеска, огня, любви к себе – и все из-за одной недобранной взятки. Какой же шедевр ты создашь, если сядешь на семерной без трех?