– Я вам не мешаю, Павел Дмитриевич, это вы учили меня, как жить вообще и добывать визы в шервудском посольстве в частности.
– Юрий Михайлович, – строго сказал Петелин, – в моем возрасте трудно переучиваться, а поэтому приходится всегда считать себя правым. Это удобнее, дорогой мой.
– Вы меня развращаете, Павел Дмитриевич, – совершенно серьезно сказал я, продолжая играть роль бесстрашного и наивного правдолюбца, – вы учите меня цинизму.
– Ах, Юра, Юра… Ваше счастье, что ваши друзья с Янтарной планеты выбрали почему-то именно вас. А то сколько есть молодых и не очень молодых людей, которые не спорят со старыми академиками, а соглашаются сразу, всегда и во всем.
– Я постараюсь, – сказал я и виновато повесил голову.
– То-то же. А сейчас выматывайтесь, мой юный друг, и не мешайте мне. На этот раз я не шучу.
– Жена, – сказал я Гале, как только она вошла в квартиру, – я должен покинуть тебя. Послезавтра я улетаю.
– Ну-ну. Хлеб купил или мне сходить?
– Я серьезно. Послезавтра я улетаю с академиком Петелиным в Шервуд.
Галя замерла на мгновение. Она наполовину сняла пальто, и оно висело у нее на одном плече. Обрадуется или обидится, почему не она?
– Ты шутишь?
– Нет. Честно.
Прыжком в длину с места Галя бросилась мне на шею. Пальто, развеваясь, полетело за ней вдогонку. Поцелуй с разгона был стремителен и точен. Она попала мне прямо в нос.
– Юрка, правда?
– А ты все говорила, что я тюфяк и не умею устраиваться. Кто завел блат на Янтарной планете? Юрий Михайлович Чернов. Всех обошел. Тихий-тихий, а как до дела – пожалуйста, вот он я.
– И ты прямо полетишь в Шервуд?
– А как ты хотела, – важно сказал я, – через Сокольники?
– Ой, Юраня, это же… это же…
– Конечно, это же.
– А что привезешь? Пончо, ярко-синее… Замшевый брючный костюм…
– Пончо, а может быть, и ранчо.
– Ты все смеешься.
– Это я от серьезности. Смех – это признание подлинной серьезности.
– Не болтай. Юрка… Как я за тебя рада, дурачок ты мой!..
Маленькая глупая Люша, подумал я, как я мог только подумать, что смогу жить без тебя.
– Люш, я понимаю, как тебе захочется завтра же начать так небрежно бросить между делом в институте: «Мой Юрка обещал привезти мне из Шервуда пончо. Знаете, девки, на Западе сейчас женщины просто помешаны на пончо. Практически не вылезают из него. Даже ночью». Так вот, к сожалению, тебе придется пока обождать с балладой о пончо.
– Почему?
– Потому что в Шервуде, как и у нас, решено пока не разглашать опыты. И едем мы с Петелиным по частному приглашению профессора Хамберта. Петелин – в качестве Петелина, я – в качестве его переводчика.
В глубине души я все-таки не верил, что мы летим. Не верил даже тогда, когда мы ехали с Галей в Шереметьево. Не верил, когда увидели на Ленинградском шоссе огромный указатель «Шереметьево-1», не верил, когда на дороге замелькали рекламные щиты Внешторга, не верил, когда наше такси остановилось около длиннющей машины с дипломатическим номером, из которой вылезла сказочной красоты негритянка в расшитой дубленке.
И только в самом аэропорту я начал подозревать, что, может быть, все это реальность, а не фантазии.
Петелина еще не было, и мы стояли около газетного киоска и молчали, потому что говорить нам не хотелось.