Ну а дальше все просто: сложил почтительно крылья, отдышался, прочел от точки до точки положенную порцию страниц, и все – свободен.
Надо сказать, что в отправлении этого древнего драконьего ритуала меня всегда удивляли два обстоятельства.
Первое вот какое: все драконы посещают Храм в одно и то же время, но ни одного из них я там не видел. Никогда. Ни разу. Приходишь – пусто, уходишь просветленным – тоже пусто. Никакой очереди и толчеи. Будто для каждого дракона выстроен в Запредельном свой персональный Храм Книги.
Впрочем, быть может, так оно и есть.
Скорее всего.
А вторая непонятка – это отсутствие практического смысла во всем этом затейливом действе.
Дело в том, что по возвращении в Пределы я ничего из прочитанного никогда не мог вспомнить. Когда читаешь, все нормально – слог красив, метафоры изысканны, открывающиеся истины глубоки. А только выбрался за границы Запредельного, все – как отрезало. Ни слова, ни полслова невозможно вспомнить.
Всегда подозревал, что это неспроста, но что за этим конкретно кроется, постигнуть не мог. Хотя кое-какие предположения, конечно, имел. И больше всего склонялся к тому, что вычитанная информация незаметно откладывается в подсознании и что когда-нибудь потом, когда будет на корку переписана вся информация из Книги (или не вся, но некая критическая ее масса), произойдет Нечто. К примеру, случится какое-нибудь чудесное прозрение, в результате которого я стану обладателем главной тайны бытия. Или откроется мне смысл нашей жизни. Или еще что-то из той же оперы.
Но, впрочем, это были всего лишь мои догадки.
Можно было бы, конечно, спросить у кого-нибудь из Мудрецов, да только не принято у нас любопытничать. У нас так: будет нужно – сами расскажут, а до тех пор выполняй что положено и не выпендривайся.
Добравшись до одиннадцатого километра, я обосновался со всеми положенными причиндалами на склоне холма с березой. Организовал круг по прежней схеме, только на этот раз к паре имеющихся в наличии стихий – земле и небу – добавил пару других: воду (открытую бутылку аршана) и огонь (клацнул зажигалкой). Кровью брызгать не стал, а сразу прочитал нараспев тот текст, который с таким трудом выбил из Альбины:
Минуты три ничего не происходило. И потом еще две. Я уже даже решил, что обманула меня окаянная ведьма, и начал перебирать варианты страшной мести.
Но тут началось.
У обочины резко остановилась убитая «четверка», из нее выполз и заспешил в мою сторону самый обычный дачник – бодрого вида дедуля-пенсионер. Подошел, осмотрел меня с ног до головы, а потом с головы до ног, стянул с головы картуз, вытер им пот со лба и попросил:
– Водичкой, солдатик, не угостишь?
Попросил вроде вежливо, но так, что не откажешь.
– Ты сюда дай, я же в круг не могу сунуться, – проворчал он, когда я протянул бутылку. – Понимать должен.
Выставив бутылку за трос, я поприветствовал духа:
– Сайн байна, Зармаиг.
Он высосал всю воду, швырнул пустую бутылку в круг, только после этого сказал:
– И тебе наше с кисточкой.
– Соизволил все же.
– Ты, солдатик, такую сейчас чушь порол, что мертвого бы поднял.
– Духи не бывают мертвыми, – возразил я. – И живыми – тоже.
Зармаиг спорить не стал, зато спросил:
– А чего, солдатик, ты так на меня смотришь?
– Как? – не понял я.
– Как-как. Как молоденькая санитарка на оторванную ногу. Вот как.
– Медиума странного ты, Зармаиг, для разговора выбрал, вот и удивляюсь.
– Медиум как медиум. Что ехало, то и приехало. Говори, чего хотел. Забот полон рот, да и этого вот дома ждут.
– Хочу расспросить тебя об этом вот безобразии, – выпалил я и махнул рукой в сторону раскуроченной сосны.
– Ну давай спрашивай, – разрешил Зармаиг. – Только учти, вызванному духу можно задать только три вопроса. Таков обычай. Не я придумал, не мне отменять. У тебя осталось два.
– Почему два?
– Уже один.
Я аж крякнул от обиды. Надо ж, думаю, быть таким бестолковым. И, боясь еще раз дать маху, поторопился спросить:
– Из-за чего парень с трассы слетел?
– Птица в стекло врезалась, – ответил Зармаиг. – Здоровая такая. Шмяк – и дело сделано!
– А что за птица?
Дядька пожал плечами, дескать, знать-то знаю, солдатик, да только не скажу, вышел твой лимит.
– И на том спасибо, Зармаиг, – как можно вежливее поблагодарил я.
Давить не стал. Подумал, что давить на духа стихий – все равно что дикобраза пугать, стащив с филейной части шаровары.
– А вот это верно мыслишь, – похвалил меня дух за здравомыслие и отпустил на волю использованного им в качестве медиума дачника.
Дядька будто очнулся, огляделся и, ни слова мне не сказав, покатил с холма к машине.
Он так ничего и не понял.
У Гребенщикова Бориса Борисовича в одной песне есть такая строчка: «Но кто знает, что он провод, пока не включили свет?» Точно подмечено. Только стоит, пожалуй, добавить, что вряд ли провод вспомнит, что он был проводом, когда свет отключат.
Дядька отчалил, и я тоже задерживаться не стал: скоренько собрал вещички, привязал к нижней ветке березы предусмотрительно снятую с антенны георгиевскую ленту и поспешил к болиду.
Сорвавшись с места, начал вспоминать, видел или не видел в салоне разбитой «тойоты» останки птицы. Я ведь каждый квадратный сантиметр там просмотрел и ощупал.
Нет, не видел.
Никаких перьев и никакого пуха. Пятна крови – да. Полным-полно. Быть может, какие-то из них и от птицы. Только пойди без экспертизы разберись, где там человеческая кровь, а где птичья.
Честно говоря, не очень мне верилось, что обычная птица могла пробить такую дыру. Не стальной же она была, в конце концов. Птица – не снаряд. И птица – не снаряд, и «тойота» – не самолет. Скорости у них не те.