– Веду его. Морда интеллигентная, просто глядеть противно. И еще разговаривает, стервь, а? разговаривает!
– Ну и что же, довел?
– Довел. Без пересадки в Царствие Небесное. Штыком.
Дыра в тумане заросла: был только пустой картуз, пустые сапоги, пустая шинель. Скрежетал и несся вон из мира трамвай.
– Что это? – спросил я, прервав Ашгарра.
– Рассказ Замятина. «Дракон» называется. Там дальше боец вынимает из-за пазухи замерзшего воробья и отогревает. А заканчивается так:
Дракон оскалил до ушей туманно-полыхающую пасть. Медленно картузом захлопнулись щелочки в человеческий мир. Картуз осел на оттопыренных ушах. Проводник в Царствие Небесное поднял винтовку.
Скрежетал зубами и несся в неизвестное, вон из человеческого мира, трамвай.
Окончив чтение, Ашгарр задумчиво произнес:
– Человека убил, воробья спас.
– Гады они, – прокомментировал я.
– Кто?
– Да люди, кто.
– Люди как люди. Всегда такими были.
– Вот именно – люди как люди. Натворят какой-нибудь фигни, а валят все на драконов. Всегда были мастерами стрелки переводить.
– Но это же они метафорически про драконов.
– Не скажи. Это у них сначала «убей дракона в себе», а когда врубается, что «убить дракона в себе» означает «убить себя», идут искать дракона на стороне.
– И убивают «дракона» в других, – логично продолжил мою мысль Ашгарр.
– Имеет место быть, – согласился я. – А некоторые начинают искать и настоящего дракона. Откуда, думаешь, Охотники появляются? От сырости? Фиг там. От душевной неустроенности. От больной головы.
– А у нас, считаешь, здоровая?
– Да уж в любом случае здоровее будет. Вот они со своей больной на нашу здоровую-то все и перебрасывают. Мало того, нашу здоровую пытаются выдать за свою. Помнишь, что Ланселот в «Драконе» у Шварца заявляет?
– Не-а, не помню.
– А я помню. Потому как задела меня эта показательная оговорка. Он там говорит, что они, драконоборцы, не стесняются вмешиваться в чужие дела, что они помогают тем, кому необходимо помочь, и уничтожают тех, кого необходимо уничтожить.
– Но ведь это же девиз золотого дракона, – осознал Ашгарр очевидное.
– Вот именно! – разгорячившись, воскликнул я. – Это наш девиз. Наш. Не Ланселота и даже не президента североамериканских штатов, а наш. А они его нагло присваивают. Мало того – они его дискредитируют. Вот что самое обидное.
Ашгарр вздохнул так, будто навалилась на него вся боль мира, и произнес не без некоторой снисходительности в голосе:
– Люди.
– Пусть их, клеветников и обманщиков, – махнул рукой я, подведя черту под темой.
Ашгарр пошел на выход, но задержался у порога и, кинув взгляд на экран, спросил:
– Сколько ты можешь смотреть этот фильм?
– Сколько угодно, – ответил я и оживил картинку.
– Не надоело?
– Ничуть.
– А в чем эзотерика?
– В том, что лучшее лекарство от скуки – напоминание о смерти.
– Думаешь?
– Да. Была бы моя воля, я бы всех людей-человеков заставлял смотреть этот фильм хотя бы раз в неделю.
Ашарр озадачился:
– Зачем это?
– Как это «зачем»? – пожал я плечами. – Затем. Чтобы помнили о смерти. Чтобы помнили, что рано или поздно попадут в то место, откуда приходят и куда возвращаются души.
– Получаешь удовольствие от их фобий?
– Не пори ерунды. Просто считаю: если человек не помнит о смерти каждый миг своего посюстороннего бытия, то начинает жить так, будто вечен.
– Очевидно. И что с того?
– А то, что в таком случае он превращается в ненасытную тварь, которая не может ограничить свое материальное потребление. Посмотри, что вокруг творится. Накупит человек всякой дребедени, притащит домой и бежит за новым кредитом, чтобы купить еще какой-нибудь дребедени. И так до бесконечности. И с нарастающей скоростью. Согласись, что это путь в никуда.
– Трудно не согласиться, – сказал Ашгарр и развел руками, дескать, что тут поделаешь, такова природа человеческая. Что взять с тех, кто произошел не от мудрой змеи, а от суетливой обезьяны.
Я же, не сумев остановиться, продолжил речь, достойную похвалы Че Гевары:
– Вся эта гадская система, построенная на неограниченном потреблении, заинтересована в том, чтобы человек не помнил о смерти. Поэтому любое напоминание о том, что смерть неминуема, что всякий человек может дать дуба в любой миг, – это есть большой, просто огромный ништяк. По-другому человека из колеи не выдернуть.
– Думаешь, надо?
– А нет? Человеки – как ни крути – братья наши. Пусть и сводные. Жаль непутевых. В колее-то им счастья не видать. Не ведет она к Свету, а ведет к ожирению и пресыщенности. Поэтому и говорю – memento mori.
– Memento mori, – задумчиво повторил вслед за мной Ашгарр, помолчал секунду и сказал: – Кстати, о смерти. Что там у нас со Списком? До Ночи Полета осталось чуть-чуть.
– Все под контролем, – успокоил я его. – Не закрыт еще один пункт, но я над этим работаю.
Ашгарр кивнул, пожелал мне приятных снов и тут же вышел. А я, повторяя на разные лады «помни о смерти», вытащил мобильный и набрал номер господина Нигматулина.
– Эдуард Николаевич, с вами говорит частный детектив Егор Тугарин, – официально представился я в ответ на его «слушаю». – Меня нанял известный вам Леонид Петрович Домбровский. По его просьбе расследую обстоятельства гибели ваших общих знакомых.
– Все-таки нанял, – не то удивился, не то возмутился господин Нигматулин, после чего выдохнул с крайним недовольством: – Неврастеник!
Меня это не смутило, я надавил:
– И тем не менее, Эдуард Николаевич, мне хотелось бы попросить вас о встрече.
– Где и когда? – неожиданно быстро согласился он.
– Если можно, с утра, – прикинул я. – Часов, скажем так, в десять.
– В десять – нет, на десять тридцать заказан ритуальный зал. Давайте в девять.
– Хорошо, подъеду.
– Адрес знаете?
– Да.
– Всего доброго.
Он отключился, а я потянулся к пульту.
Последним, что я увидел прежде, чем уснуть, было индейское каноэ, в котором дохлый герой Джонни Деппа плыл вниз по течению.