Маша догадывалась, что Вадик втихаря от нее помогает семье брата, и очень переживала, что эти его «жена» и «дочь» объедают несчастного Володечку. Ну вот, хоть теперь польза от «этой»… Только не блузками она торгует, ой нет… Не блузками!
А со временем Маша стала замечать, что Вадик вроде бы стал отходить от этой своей любовной тоски, прикупил пару ярких рубашек, красную с синим дутую майским шариком куртку. Стал чаще задерживаться на работе или отлучаться по вечерам. Шел ему уже тридцать третий год, а выглядел он мальчишкой. Что значит, при маме-то живет, на всем готовом… Все мальчик да мальчик… То, что сын всерьез загуляет, женится, Маша уже почти не опасалась – невест приличных и так не шибко было, а уж сейчас перевелись вовсе. Либо незамужние да вдрызг потасканные – клейма ставить негде, либо разведенки с детьми – содержи вот их, чужих, кому надо…
А «красотка» Феоктистова с предприятия уволилась – заработки ее, видите ли, не устраивали. Ну, такая где угодно пристроится. А нам только лучше.
Весь девяносто третий год Маша ходила на завод скорее для развлечения. Управление почти опустело, цеха большей частью стояли. Народу теперь через вахту ходило мало, и Маша вспомнила давнее деревенское развлечение – по вечерам вязать носки из грубой домашней шерсти, которая осталась еще от матери и хранилась в холодном подполе, подальше от прожорливой моли. Пальцы быстро вспомнили, как поддевать спицами нитку, и Маша рьяно принялась вязать носки и тут же в окошко их продавать. Ничего, брали Машину продукцию редкие посетители, шоферы, приезжавшие на завод, подкидывая Маше немного деньжат. Работали они теперь по двенадцать часов – по ночам вахтеры уже не требовались, и платить кому-то «ночные» руководство не хотело, экономило. Так что Маша всегда теперь ночевала дома, присматривая, чтобы не гулял по бабам Вадик. А он и не гулял. Зачем ему? Ему хорошо и с мамой. Сыт, обстиран, любим. Что еще надо?
Умиротворенное Машино настроение, добившейся самого главного – оставить при себе хоть одного сына, – не могли нарушить даже жуткие новости, которые они смотрели по купленному недавно цветному телевизору. Рэкеты, какие-то захваты, бандиты, свободно гуляющие по улицам. И вот оказалось, рано, рано Маша сомлела, расслабилась… За сыном-то, вышло, еще больше пригляду требовалось, чем за дочкой, чтоб в подоле не принесла.
Как-то давно страдавшей сердцем Маше понадобилось выправить себе бесплатный рецепт. Уж больно дороги были импортные лекарства, а эти весенние скачки погоды давались ей все тяжелее. Вот она и поехала в горбольницу, сидеть в длиннющей очереди и, слушая чужие жалобы, надеяться, что кто-то, кому не повезло быть за ней, выслушает ее стенания.
Вывалилась Маша из поликлиники уже во второй половине дня, усталая, хоть ничего и не делала, голодная, потому что ничего не ела почти девять часов, и поплелась к автобусной остановке. Проезжая по вытаивавшему из грязного снега городу, Маша увидела… Аж привскочила, когда увидела! По противоположной стороне улицы шел не спеша и, кажется, даже улыбаясь Вадик в своей сине-красной куртке-дутыше, а рядом с ним вполне довольная своим спутником, собой и весенней погодой вышагивала… Галька Феоктистова!
Маша словно иголка, влекомая магнитом, расталкивая редких пассажиров, машинально отругиваясь, ринулась в конец салона, чтобы не упустить из виду, разглядеть получше парочку. Убедиться тут же, что не Вадик это вовсе и даже не проклятущая Феоктистова, возникшая из небытия, чтобы разлучить ее с сыночкой!.. Но торцовое окно было еще грязнее салонных, да и автобус на месте не стоял, так что гуляющие быстро уменьшались, исчезли и разглядеть их не было никакой возможности. Тут, к счастью, автобус подошел к остановке, и Маша, лавиной обрушившись на желавших войти, вылетела наружу. И откуда силы взялись домчаться, презирая недомогание, до того места, где она видела сине-красный пузырь!
Задыхаясь, Маша остановилась, вглядываясь в противоположную строну неширокой улицы. Броситься бы сейчас на эту сыкуху Феоктистову! Расчесать в кровавые лохмотья ее черную рожу, выцарапать наглые глазенки! Что теперь Маше кто может сделать, а? Все рухнуло, порядков, законов никаких нет… Никто ничего Маше не сделает.
Она стояла, ожидая, что чуть поубавится машин, сновавших по улице, но они шныркали туда-сюда с завидной резвостью, и перебежать улицу на больных ногах ей, старой и толстой, вряд ли удалось бы… А погибнуть теперь, когда сынуля находился в жуткой опасности, – нет! Маша не могла себе такого позволить.