– Мы плывем подальше от материка, в поисках убежища, – задумчиво проговорил волхв.
– Мы проиграли? – Паша, казалось, знал ответ, но вопрос все же сорвался с его губ.
– Да, мы проиграли.
– Почему? – Паша вопросительно глянул на старца.
– А разве ты сам не знаешь ответа? – старик отчего-то нахмурил брови, – Мы проиграли, потому что ты шел в бой с вопросом, а не ответом. Потому что ты не захотел победить.
– Что? О чем ты вообще говоришь? – Паша не на шутку возмутился, ему порядком надоели подобного рода обвинения и загадки.
– Что ты защищал? Скажи мне, ради чего ты сражался? Кого ты хотел победить? Ты сражался лишь потому, что оказался на поле битвы. Потому что я привел тебя туда. И пусть в этом есть доля и моей вины, но сражаться должен был ты. Тебе дали столько сил и возможностей, сколько не было еще ни у одного смертного. Ты в одиночку ударил бога. И знаешь, почему твой удар был пустым? Потому что ты сам не знал, зачем тебе его бить.
– Ты задаешь мне эти вопросы и отвечаешь на них за меня. Так какой смысл мне говорить с тобой? – вновь возмутился Павел, – Ты сам знал, почему я иду за тобой, я сотни раз говорил тебе это. И теперь ты хочешь обвинить меня в том, что я не защитил Твоих богов. Да, я не был рожден здесь, а потому и не могу всецело отдаться этой войне. Но ты об этом знал, и раз уж ты возлагал на меня надежды, то это твоя глупость, а не моя.
Паша почувствовал невероятный прилив сил, и мигом поднялся с кровати:
– А теперь, я не вижу смысла искать виноватых. Я сделал ровно столько, сколько мог. Быть может, это твои боги слишком слабы, чтобы защитить эти земли?
– Ты ничего не понял. Каждый бог силен одинаково, и каждому из них позволено одинаковое количество вещей. Их сила в том, как будут они использовать свои возможности. Да, мои боги ныне свергнуты, а я остался без покровителя. И сколько бы молитв и жертв я не сделал теперь, мое могущество не станет прежним. Но если бы ты до этой поры принес бы хоть одну жертву моим богам, на стороне которых ты сражался, исход битвы был бы совсем иным. Вот о чем я тебе говорю.
– Почему же раньше ты мне этого не сказал. Перед битвой, а не после, когда мы побежденные качаемся в посудине, плывя неизвестно куда?
– Потому что ты должен был сам постигнуть это. Сам прийти к богам. Лишь такая молитва имела бы истинную силу. Сила Яхве кроется в его последователях. Они истово верят и устраивают в его честь широкие празднества, терпят великие лишения в его честь, вынуждая себя голодать. Они чтут многие правила, которые вовсе не нужны им как людям, но нужны как рабам Яхве. Вот в чем его сила.
– Значит, он сильнее, – Паша пожал плечами, вдруг абсолютно потеряв интерес к спору, – И значит, я слабее. Если тебе приятно винить во всем меня, то я не против. Я ничего не обещал.
Все это время Павел облачался в свои доспехи. Прикрепив на поясе перевязь с мечом, Паша наконец осмотрел комнату, в которой они находились. Назвать помещение комнатой было трудно, так как очнулся Паша в палатке, возведенной, видимо, прямо на палубе судна. Хмыкнув себе под нос, Паша вновь повернулся к молчащему волхву:
– Где Ясмина?
На лице волхва не дрогнул ни один мускул, будто он и не услышал этого вопроса, будучи погруженным в свои мысли. Паша даже хотел повторить вопрос, опасаясь, что волхв действительно не слышал его, но старик заговорил:
– Она отдала себя ему. Взамен тебя. Когда ты умирающим упал на землю, рядом не было никого, кто мог бы помочь тебе. Была только она. Я не знаю, как ей удалось это, я не знаю, как она молилась ему. Но в одном я уверен точно, ее душа отправилась ему вместо твоей. Он любит самопожертвование.
Паша не нашел слов. Он не стал кричать и рвать на себе волосы. Он не нашел в себе сил даже на слезы. Его душа опустела в один миг, будто кто-то огромной метлой вымел оттуда все, что еще теплилось там. Не чувствуя ничего, он просто сел на лежак. Он понимал, что ему должно быть больно, что ему должно быть грустно. Но сейчас он не чувствовал даже удивления от того, что никаких чувств в нем не было. Все, что удалось выжать из себя, это глухие отголоски разочарования, которое тут же сменилось кротким смирением и безразличием. Паша не знал, сколько продлится подобное, и что именно вычерпало из него все людское, но он больше не чувствовал себя человеком. Будто весть о смерти любимой была той самой последней каплей, которая переполнила чашу. Ту чашу, которую был способен вместить в себя человек. Теперь же, когда она была переполнена, у Павла была два пути – сломаться, утонуть в хлынувшем потоке сожалений или же перестать быть человеком и вместить в себя больше.