Звучало все это просто и ободряюще, однако Паша понимал, что это лишь слова. И каким бы ни был план, он всегда может не сработать. И Паша был почти уверен, что простой прогулки не выйдет. Оставалось надеяться на удачу, которая до этого момента не покидала его.
В какой-то момент он почувствовал, что ничем не отличается от тех тринадцати ребят. Он шел в логово смерти, и нельзя было сказать, что шел не просто геройствовать. А ведь умирать не хотелось, еще меньше хотелось показаться слабым, трусливым. С этого и начинаются все глупые смерти, или, как сказал Белобрад, путь войны и воина на нем. Паша нашел в себе силы встать на этот путь, но отринуть страх сил не хватало.
Затемно, в компании Ясмины и Мигэля, он выдвинулся из крепости, так, чтобы никто их не заметил. Пришлось несколько раз отводить глаза стражникам. Паша не видел в этом никакого смысла, но вот Белобрад видел, и приходилось следовать его указаниям, так как было решено не отклоняться от заранее продуманного плана без веских причин.
На Пашином поясе красовалась новая, полученная в дар от волхва, сумка, в которой удобно разместились различного рода снадобья. Туда Паша уложил свои собственные и две бутылки, полученные от волхва. В одной из них плескалось зелье, которым нужно было смазать оружие, вторая же содержала знакомую Паше смесь из отходов жар-птицы. Мигэль тоже получил сумку, и не только ее, но и целое собрание различных эликсиров, предназначение которых Паша даже не пытался угадать. По каким-то необъяснимым причинам Белобрад предпочел объяснять все лишь эльфу, которого он все-таки принял в ученики, и принял только его. Паша и не просился в таковые, но ожидал, что какая-то часть знаний перетечет и к нему. Нельзя сказать, что Пашу сильно задевало строгое следование каким-то канцелярским правилам – если ученик один, то одного и учить. Но некоторый осадок от такого положения вещей оставался. А напрашиваться Паша не хотел, тем более что в данный момент его больше волновал поход на болота.
Сидя у ночного костра, он думал о том, зачем он вообще здесь. Ведь он чужд этому миру, и, должно быть, это вовсе не его война. Его война осталась там, бой со спиртным, с коррумпированным и корыстным обществом, с безликой, бездумной и бездушной толпой, и с частицей этой толпы – с собой. Это была его война, в которой он бы проиграл, уступая сражение за сражением. А значит, он сбежал, как трус, признав себя слабее своего противника. Сбежал, чтобы начать новую, но чужую войну. Ему слабо верилось, что он мог быть рожден для этих событий, для этой жизни. А если же это было ему предначертано, то он не видел смысла в борьбе, ведь кто-то уже прошел этот путь, когда писал его судьбу. Но ему не хотелось верить в судьбу и предначертанность событий, это лишало смысла всякую борьбу и действие.
Огонь тихо трещал свежим хворостом, или Паше казалось, что трещал он тихо. Ночь, укрыв землю призрачным одеялом с россыпью звезд, была чарующе спокойна, а звезды перемигивались в небе, будто посылая сигнал о том, что они живы. И так далеки.
«А зачем они идут за мной? Кто я для них?»: внезапно задался вопросом Павел, окинув взглядом спящих спутников. Он подумал, что если сам не уверен в своих действиях, то как он может вести за собой людей, и как они это позволяют. Что они видят в нем? Он всегда лишь хотел быть лидером, но никогда им не был, укрывая страх и неуверенность за излишней веселостью или бессмысленной храбростью, обусловленной то ли принципом, то ли делом чести. Паша был слабее сложившихся обстоятельств и не мог их изменить, пребывая ведомым, а не ведущим. Быть может это и есть его судьба, ее сила.
Паша уже не в первый раз шел в объятья смерти без всякой в этом нужды. По большому счету ничто и никто не заставлял его это делать, но он шел. А теперь он вел за собой людей, и этот факт, странным образом, придавал ему уверенности. Ровно столько, сколько было нужно, чтобы не повернуть назад. Он принял на себя ответственность, принимать которую его не просили. Он думал, что Мигэль и Ясмина отдали свои жизни в его руки, хотя все могло быть с точностью до наоборот, но ему хотелось считать вожаком себя. Вожаком, который готов идти в бой, пусть и бессмысленный.